В. А. Апушкин.

 

 

Русско-Японская война

1904-1905 г.

 

 

 

С рисунками, исполненными фото-тинто-гравюрой.

ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ.

Двадцать первая тысяча.

 

 

Московское Книгоиздательское Товарищество

 “О Б Р А З О В А Н И Е”.

 

 

Москва — 1911.

 

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ.

 

О минувшей русско-японской войне, со времени ее окончания, создалась уже обширная мемуаристическая литература, чрезвычайно ценная для ознакомления с отдельными ее эпизо­дами и для характеристики отдельных ее деятелей и различных сторон состояния нашего военного дела, — но цельной картины ее, написанной не для специалистов-военных, а для широкого круга интеллигентных читателей, все еще нет. Имея ввиду подъем общественного интереса к вопросам нашей государственной обороны, созданный небывалым в нашей истории крушением нашего военно-политического могущества, — памятуя тот интерес, который проявило русское общество в тяжелую годину войны к ее событиям и причинам их, — интерес, скудно удовлетворявшийся отрывочными корреспонденциями с театра войны, проходившими сквозь строгую двойную военную цензуру, — сознавая, наконец, что этот интерес к событиям, послужившим решительным толчком к обновлению государственного строя России и могущим еще иметь свое кровавое продолжение, — не заглох, редакция книгоиздательского товарищества «Образование» просила меня составить популяр­ный (однако не в смысле широкой народной массы) очерк русско-японской войны для издаваемой ею серии книг под названием «Русская Быль».

Я выполнил это симпатичное в идеи поручение, как мог и сумел в пределах данного мне времени, размера книги и того материала, которым может располагать отдельное частное лицо. Если читатель примет еще во внимание, что в нашей литературе, насколько мне известно, нет работ, посвященных военно-историческим событиям в смысле освещения и изучения их не со специальной точки зрения, а с широкой, обще­исторической, и, стало быть, мне впервые пришлось устанавли­вать рамки общественного интереса и понимания в столь спе- циальной /3/ области, как военная история, — то, быть может, он снисходительно отнесется к возможным недостаткам моей книги. Центр тяжести ее лежит не в том, где какой корпус, дивизия или полк стояли, и как во всех подробностях сражения происходили, а в том, как последние подготовля­лись, и что влияло на исход их — в смысле победы или поражения. Словом, я уделил больше внимания и места не вопросам тактики, а более широким, понятным и интересным вопросам стратегии, — не исполнителям боевых диспозиций, а тем, кто давал для них директивы, чей разум и воля напра­вляли ход войны.

Соответственно основному характеру книги даны в ней и рисунки, представляющие снимки с батальных картин наших художников, являющиеся также отражением общественного внимания и интереса к минувшей войне.

Б. А.

18 февраля 1910 г. С.-Петербург. /4/

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Прошлое русско-японских отношений.

 

Отношения России и Японии между собою никогда не были хо­рошими. Их всегда омрачала боязливая подозрительность маленькой замкнутой в себе островной державы к гиганту-государству, рас­простершемуся на двух материках. Эта враждебность впервые про­явилась в Японии в конце XVIII века. К этому времени наши дальневосточные владения равнялись уже 72.000 кв. миль, включая в себя о-ва Курильские, Командорские, Алеутские, Шумачинские, Евдокиевские, Кадьяк, Ситха, Прибылова, Гвоздевы, Св. Матвея и колонии России на берегах Новой Калифорнии. Для использования этих обширных владений, обладавших населением в 100.000 чел. и всевозможными дарами природы, в 1779 г. под покровительством нашего правительства, образовалась Российско-Американская Компания, которой были предоставлены исключительные права не только в отно-шении пушных, рыбных, горных промыслов и торговли, но и по управлению этими о-вами и колониями.

Едва Компания эта успела проявить свою деятельность, как в 1790 г. появляется в Японии первый политический памфлет, указывающий на. захватную политику России на Д. Востоке. Когда же в 1806 г. на о-ве Сахалин появляются впервые русские форпосты в виде нескольких казарм, долженствовавших скорее быть приютом русских промышленников, чем солдат, японцы переходят от слов к делу. Толпы японцев-колонистов появляются на о-ве и занимают наиболее важные в промышленном и стратегическом отношениях пункты.

В Японии давно и хорошо знали о неисчислимых естественных богатствах Сахалина. На Сахалин ездили, как за «золотым руном» — за сельдяным туком, удобрявшим скудную почву японских о-вов, за ценными породами рыбы — кеты и лосося, за китовым усом, за жиром кита и моржа, за мехом котика и бобра, за золо-том, за лесом, но, вывозя все это оттуда, японцы раньше не обна­руживали намерения колонизовать Сахалин.

Очевидно, что колонизация его в 1806 г. была делом не экономической необходимости, а политической демонстрацией. Но Российско-Американская Компания /5/ отнеслась к ней сперва вполне благодушно и предложила Японии заключить с ней торговый договор.

Япония ответила отказом. Не допуская иностранцев на свои о-ва, она и здесь хотела применить политику закрытых дверей. Но на Сахалине суверенных прав у Японии еще не было, не было даже и права первенства в колонизации его, и естественно, что этот высокомерный отказ возмутил представителя Компании, ка­мергера Рязанова. Он захотел «проучить» японцев и приказал командиру фрегата «Юнона», лейт. Хвостову, истребить находившиеся у Сахалина японские суда, уничтожить японские магазины, со­оруженные на о-ве для хранения рыбы и припасов, захватить япон­цев и «вообще произвести погром, достаточно внушительный, что­бы отбить у них навсегда охоту селиться на о-ве».

Хвостов очень ретиво выполнил это поручение осенью 1806 года, а весною 1807 года повторил этот погром, причем у берегов о-ва он захватил 4 японских коммерческих судна. Хотя за свои самовольные на этот раз действия лейт. Хвостов по прибытии в Охотск и был арестован и отдан под суд, но произведенные им «погромы» произвели сильное впечатление на правителя Японии, и он принял ряд мер для защиты о-вов Японского архипелага от русского нашествия: по берегам Японии приказано было строить крепости «против русских»; на о-в было послано 3 тыс. солдат для защиты его «от русских», губернаторам о-вов велено быть в постоянной готовности противодействовать высадке «русских». Долго ждали японцы этого нашествия и, наконец, усмотрели его в экспедиции лейт. Головнина, которому, на шлюпе «Диана» поручено было описать принадлежавшие нам Курильские о-ва и Охотское море. В июле 1811 года Головнин с частью экипажа своего судна был захвачен японцами в плен и освобожден только осенью 1813 года после продолжительных и настойчивых уверений, что русское правительство не принимало участия в действиях лейт. Хвостова

Во избежание повторения подобных инцидентов, со стороны России, в течение трех лет — 1815, 1816 и 1817 годов — делались попытки войти с Японией в правильные международные отношения. Но Япония упорно их отклоняла и вынудила, наконец, сибирское начальство воспретить всякое повторение этих попыток. В те­чение сорока лет всякие сношения России с Японией были прерваны.

Это обстоятельство не могло, конечно, остановить исторически слагавшейся эволюции нашей государственной жизни, искавшей для себя новых путей и естественных границ. Открыв в 1848 году устья Амура, Россия естественно желала обладать и верховьями его. Употребив все усилия к установлению добрососедских отношений с Китаем, мы получили по Айгунскому договору с ним в 1858 г. все земли Уссурийского края и право безраздельного владения Амуром. /6/ В то же время на о-ве Сахалине были заняты нами в 1852 г. посты Дуэ и Анива. Здесь мы снова встретились с японцами. На этот раз дело обошлось без ссоры. Остров представлял собою как бы бесхозяйную землю; аборигены его — айны — не могли отстаи­вать его самостоятельности, и потому японское правительство, хоро­шо сознавая шаткость своего единоличного права на обладание о-вом, не стало препятствовать заселению его русскими людьми. Да и поли­тическая обстановка этому не благоприятствовала. В том же 1852 г. правительство Сев. Амер. Соед. Штатов отправило в Японию экспедицию командора Биддля с поручением завязать, наконец, сно­шения с этою нелюдимою страною. Биддлю было сказано от имени правителя Японии, что, соблюдая завет своих предков, японский народ избегает всякого общения с иностранцами и от этого за­вета отступить не может. Ответ этот вызвал бурю протестов в Америке. Печать, клубы, конгресс в Вашингтоне, — все потребо­вали внушительной морской демонстрации против Японии. И вот, в феврале 1854 года, девять сильных американских военных пароходов стали на якорь против Канагавы (Йокагама). Под жерлами их пушек японскому пр-ству пришлось подписать Канагавский до­говор, положивший начало целому ряду сходных с ним трактатов, заключенных с Японией другими державами, в силу которых европейцы и американцы получили право селиться в портах Хакодате, Канагава, Нагасаки, Хюго и Шагата, приобретать в них дома, строить церкви, торговать и т. д.

26-го января 1855 года в Симоде, подобный же договор впервые заключила с Японией и Россия. Согласно ему, граница была прове­дена между о-вами Итуруп и Уруп. Сахалин же оставался в общем не разграниченном владении, так как он сам по себе не представлял какой-либо определенной политической величины, население его не выработало никакой формы государственности и жило на началах родового быта; посещался он одинаково русскими и японцами, и не было вообще никаких доказательств его принадлеж­ности какой-либо стране. Для закрепления нейтрального характера Сахалина, вслед за подписанием Симодского договора, был снят наш пост на южной оконечности о-ва. Мы хотели этим фактом убедить японцев в нашем миролюбии. Но не убедили в нем. Не такой был момент. Японский народ был потрясен происшед­шими событиями и оскорблен в своем национальном самолюбии вынужденною необходимостью отказаться от заветов предков и войти в сношения с иноземцами. Среди него образовалась «лига патриотов», которая поставила своею задачею бороться с нашествием «заморских чертей» — иностранцев на Японию. И среди последних на первом месте поставлена была ближайшая соседка Японии — Россия. Стоявший во главе этой лиги популярный в стране поэт Фуджита в ряде политических поэм указывал на постепенное /7/ расширение территории России за счет Китая и на мечты её присоединить к своим владениям и архипелаг Японских о-вов. Патриотизм лиги, её тревоги и подозрения сообщились и японской прессе. Она зорко следила за поступательным движением России с севера Сахалина к южной его оконечности, отделенной от Японии узким проливом Лаперуза, и указывала народу, что Россия стре­мится завладеть Сахалином не только с целью монополизировать рыбные его богатства, но и с тем, чтобы создать из него операционную базу для завоевательной экспедиции в Японию.

Стихи Фуджита и статьи Гаяши возымели свое действие. После того как лига патриотов посетила Сахалин и убедилась в преобладании на нем русского влияния над японским, Правительство японское признало необходимым размежеваться. В 1862 году с этой целью в Петербург впервые явилось японское посольство. Пере­говоры не имели успеха, так как японские делегаты желали, чтобы северной границей их владений считалась 51-я параллель. Желание это не было уважено нашим правительством. Япония же не же­лала отказаться от обладания Сахалином. Однако отсутствие есте­ственной границы все более и более вело к взаимным спорам и недоразумениям. Сознавая, что сама она не в состоянии отстоять свои требования, Япония в 1875 г. признала, наконец, себя выну­жденной уступить России Сахалин полностью, взяв себе в возна-граждение за отказ от него Курильские о-ва.

Японский народ, лишившийся теперь возможности безданно и беспошлинно добывать на Сахалине сельдяной тук, лес, рыбу, камен­ный уголь, остался крайне недоволен этой сделкой — и печать объ­явила Россию «коварным врагом» Японии, «жестоким её притеснителем» и т. п. И хотя Россия не участвовала ни в одной из военных демонстраций, имевших целью открыть свободный доступ в Японию иноземцам и устроенных в 1854 г. американцами, а в 1864 году — англичанами, французами и голландцами; — хотя она ни разу не пыталась воздействовать на Корею в пользу христиан посылкой своей эскадры, как это сделали в 1856 году французы, а в 1871 г. — американцы; — хотя, наконец, она все свои дела с Китаем вела также совершенно мирным путем, не следуя примеру англичан, бомбардировавших в 1856 г. форты к югу от Кан­тона и повторивших на другой год эту военную демонстрацию вместе с французским флотом, — тем не менее именно Россия казалась Японии опаснейшим её врагом, и каждое её мероприятие рассматривалось, как угроза независимости и развитию Японии.

Конечно, здесь не обошлось без посторонних влияний, — влияний наших европейских недругов.

Со всем этим надлежало считаться и бороться. Но гордые своей прошлой славой, своей международной репутацией «северного колосса», мы считали «неотъемлемым добытое веками право обосноваться /8/ на тихо-океанском побережье» и, пренебрегая косыми взгля­дами на нас японцев, предоставляли событиям идти и развиваться своим чередом. Мы словно не замечали лихорадочного возбуждения, с которым в это время происходило в Японии обновление всей её государственной жизни. Реформы следовали одна за другой — и в течение двух десятилетий (1870—1890 гг.) Япония совершенно пре­образилась: феодальный строй уничтожен, столица перенесена из Киото в Иедо (Токио), проведены железные дороги, введена золотая валюта, развилась промышленность, торговля, страна покрылась сетью кредитных учреждений, образование сделано всеобщим и обязательным, издан свод законов, реорганизованы на европейский лад армия и флот, численность которых значительно увеличена, и, на­конец, стране дарована конституция.

На Дальнем Востоке несомненно возникала новая сила. А мы по-прежнему жили не спеша, довольствуясь в отношении дальне­восточной окраины полумерами. Так, в 1855 г. мы начали коло­низовать берега и низовья Амура. Но туда никто не шел из цент­ральной России, и ясно почему: в воздухе уже чуялось падение кре­постного права, подавались адреса, созывались комитеты и комиссии, — и крестьянство ждало разрешения жгучего вопроса на родной земле. Тогда явилась мысль о принудительном заселении этого края штра­фованными солдатами из Забайкалья, а Сахалина — преступниками со всей России. Конечно, и из этих мероприятий ничего не вышло. Сахалинские природные богатства не были вовсе использованы, а Приамурье так и осталось незаселенным, некультурным краем.

В 1860 году для закрепления нашего владычества на Д. Востоке создан был Владивосток, как административный центр края, как крепость и порт. Последний был обширен, но замерзал. И только через 35 лет мы начали искать другой, незамерзающий, порт для обеспечения свободы действий нашего тихоокеанского флота. Но для обеспечения его углем мы не сделали за все это время ничего и, когда грянула война, наш флот не имел нигде, ни в Атлантическом, ни в Индийском, ни в Тихом океанах ни одной соб­ственной угольной станции.

Наконец, начав в 1891 году строить железную дорогу через всю Сибирь, мы ничего не изменили ни в темпе работ, ни в расчетах её провозоспособности не только после событий 1894 — 1895 гг., когда отношения к нам японского народа достигли апогея враждебности, но и после событий 1900 г., указывавших на развитие чувства протеста против европейского нашествия на Азию в исконных её обитателях.

Наша дипломатия словно не замечала, что каждому новому нашему шагу на Д. Востоке, как бы скромен и робок он ни был, соответствует и шаг Японии, долженствующий уравновесить её шансы на успех в возможной борьбе с нами. /9/

В 1875 г. Япония уступила нам весь Сахалин. В следующем же году она возмещает эту потерю договором с Кореей об открытии ей порта Фузан и оккупацией о-ва Лю-Шу. Ступив одна­жды на территорию Кореи, Япония быстро расширяет здесь сферу своего влияния. В 1880 г. она получает уже доступ в порты Гензан и Чемульпо, а в 1881 году содействует свергнутому регенту захватить короля Кореи. Потерпев в лице этого регента, захваченного китайскими властями, неудачу, Япония в 1885 г., уже за свой счет и страх, не прячась больше ни за чьи спины, производит в Корее дворцовую революцию, во время которой японские солдаты за-хватывают в плен корейского короля. Корея постепенно, все бо­лее и более выходит из-под власти и влияния своего суверена - Китая и подчиняется влиянию Японии. Японцы навязали ей никелевую монету, изгнанную из Японии; для своих стратегических целей они провели в стране телеграф, построили железную дорогу Фузан — Сеул, организовали переселение в Корею японских эмигрантов и для охраны их ввели в страну японские войска. Только последнее обстоятельство обратило внимание нашего правительства на усиление Японии в Корее, но, будучи настроено миролюбиво, оно быстро удовлетворилось ответом, что увеличение японских войск в Корее незначительно.

Между тем здесь все уже было подготовлено к окончательному переходу Кореи из-под протектората Китая под покровительство Японии. Нужен был только внешний повод для войны с Китаем. К ней усиленно готовились, и в этой подготовке крупную и деятельную роль сыграл Первый же парламент Японии, созванный в 1890 г. Именно с этого времени замечается ускоренное развитие численности вооруженных сил Японии и усиление их боевой го­товности всеми усовершенствованиями новейшей военной техники.

В 1894 г. бывший регент Кореи, не раз уже пытавшийся сверг­нуть законное правительство страны, вернулся на родину из китайского плена и снова поднял знамя восстания. Основываясь на конвенции своей с Китаем 1885-го года, предоставлявшей обоим этим государствам, при возникновении в Корее смуты, немедленно же высаживать свои войска на полуостров для восстановления порядка, Япония заявила Китаю о своем намерении воспользоваться этим правом. Китай, ссылаясь на свои верховные права над Кореей и по­нимая расчеты японцев, искавших только случая увеличить еще более свои войска в Корее, отказал им в совместной оккупации Кореи, как излишней мере, не отвечающей размерам смуты. Япония не подчинилась этому отказу, усилила свои войска в Корее и предъ­явила корейскому правительству ряд требований относительно реформ во всех отраслях государственной жизни. Получив уклон­чивый ответ от корейского правительства, а от китайского — требование вывести свои войска из Кореи, Япония, без объявления /10/ войны, заняла Сеул, овладела особой короля и открыла военные действия, как на море, так и на суше внезапными нападениями на китайские войска и суда.

Начавшаяся таким образом война окончена была Японией впол­не успешно, и при заключении мира она потребовала от Китая уплаты контрибуции, признания независимости Кореи и уступки ей Ляодунского полуострова вместе с П.-Артуром, взятым штурмом. Против последнего требования заявили протест Германия, Франция и Россия, — и Япония со злобой в сердце должна была ему подчи­ниться. По Симоносекскому договору 5-го апреля 1895 г. Ляодун и П.-Артур остались во власти Китая.

Японский народ был возмущен этим вмешательством европейцев в дела Азии: его национальное самолюбие было оскорблено, его тщеславию «победителя» был нанесен удар, сознанию силы были поставлены границы. Однако проповедь принципа «Азия для азиатов» не встретила сочувствия и поддержки в правящих и интеллигентных сферах японского народа. Ими ясно сознавалось, что собственными средствами отомстить не скоро удастся. А мщения требует душа народа. Кому же мстить? Франция и Германия непосред­ственно не соприкасаются с Японией и не внушают опасения в том смысле, что для округления своих владений они вдруг пожелают присоединить к себе архипелаг Японских островов. Дру­гое дело — Россия! Ей все твердят: «Ты третий Рим! Ты третий Рим!». И она охотно это слушает, охотно верит в свое мировое назначение и, действительно, ширится, растет, катится огромною волною по великому азиатскому материку. Она ближе всех других держав к Японии — и этой своей близостью она опаснее всех дру­гих. И потому на нее именно обрушилось всего сильнее, всего полнее негодование Японии за симоносекскую обиду.

Казалось бы, к этому шуму японской печати, к этим страстным речам ненависти, раздававшимся в Японии с трибун пар­ламента и политических клубов, нам надлежало прислушаться и так или иначе с ними считаться. Но мы и на этот раз остались и слепы и глухи к тому, что происходило на Японских островах. Мы жили словно зачарованные горделивыми стихами:

Не верь в Святую Русь  кто хочет,

Лишь верь она себе самой —

И Бог победы не отсрочит

В угоду трусости людской.

То, что обещано судьбою

Уж с колыбели было ей,

Что ей завещано веками

И верой всех её царей.

Венца и скиптра Византии

Вам не удастся нас лишить!

Всемирную судьбу России,

Нет, вам ее не запрудить!.. /11/

И мы верили, что «за нас Провидение», что «все, что мы делаем, — предопределено свыше», и что «никто не посмеет».

Совершенно не считаясь с настроением Японии, созданным Симоносекским договором, пожалуй, даже считая себя её благодетелями, так как взялись гарантировать ей исправный платеж Китаем контрибуции, мы как раз в это именно время сделали ряд шагов, свидетельствовавших, что после долгих лет бездействия на Д. Востоке мы желаем играть на нем деятельную роль.

В конце того же года, когда был заключен Симоносекский мир, а именно 10 декабря 1895 г., наше правительство разрешило учреждение акционерного общества для производства торговых операций в странах Восточной Азии под названием «Русско-Китайский Банк». Новому обществу предоставлено было право, независимо от производства обычных банковских операций, приобретать у Китайского пр-ства также концессии на постройку железных дорог в пределах Китая и на проведение телеграфных линий.

В силу этого права правление Р.-К- Банка уже 27 августа 1896 г. заключило с китайским пр-ством договор, предоставлявший Банку право образовать «Общество Китайской Восточной жел. дороги», ко­торое, в связи с постройкой жел.-дорожного пути или независимо от него, могло еще разрабатывать угольные копи и эксплуатировать в Китае другие торговые и промышленные предприятия. Ни для кого тогда уже не составляло секрета, что Р.-К. Банк и Общество Вост.-Кит. ж. д. суть учреждения официозные: возникли по идее, если не самого русского пр-ства, то во всяком случае лиц, влиятельных в русских правящих сферах, пользуются их покровительством и финансовой поддержкой.

Конечно, это делалось не бескорыстно: не ради только того, чтобы платить дивиденд Китайскому Императорскому правительству, внесше­му в складочный капитал Банка 5 000 000 лан или 7,125,000 р.; — не ради только увеличения доходов китайских купцов и выгодного помещения капиталов русской знати и русских промышленников. Учреждения эти преследовали несомненно русские государственные цели.

Прежде всего они облегчали возможность провести часть маги­страли великого Сибирского пути по владениям Китая, чем сокра­щался путь, сберегались средства нашего государственного казначей­ства, и понижался провозной тариф. Во-вторых, деятельность Банка и Правления дороги, направленная к развитию торговли и промыслов, несомненно должна была поднять доходность великого Сибирского пути, оживить глухой край и повлечь за собой его колонизацию. И в-третьих, участие китайского пр-ства в капиталах Банка обеспечивало нам принятое на себя перед Японией поручительство по выплате Китаем контрибуции.

Считая задачу свою обосноваться на материке не достигнутой войною с Китаем и сознавая, что отныне интересы последнего /12/ тесно сплетены с интересами России, Япония не могла, конечно, оставаться спокойной пред фактами учреждения Рус.-Кит. Банка и Вост.-Кит. ж. дороги. Враждебное настроение против русских все росло и выдвинуло на очередь новый вопрос. До этого времени наша тихоокеанская эскадра спокойно, без всяких опасений, поль­зовалась рейдами и бухтами Японии для зимних своих стоянок. Теперь пребывание в них было уже не только неприятно, но и не­безопасно. Являлась необходимость найти порт вне японских территориальных вод для пребывания в нем наших судов на то время, когда владивостокский рейд замерзает. Выбор пал на бухту Киао-Чао, и китайское пр-ство, «во внимание к дружбе обоих государств», дало уже России свое согласие на зимовку в ней русской эскадры. Но Киао-Чао давно уже интересовалась Германия. Ей так­же нужна была в Тихом океане собственная угольная станция. Так как Китай уже неоднократно отклонял домогательства Германии отно­сительно Киао-Чао, то последняя самовольно заняла эту бухту в но­ябре 1897 года. Мы не вмешивались, а Китай не смел сопроти­вляться, — и захват был оформлен арендным договором на 90 лет. Это было так же неожиданно для Японии, как и для нас, но она отнеслась к совершившемуся факту сдержанно, возложив ответ­ственность за него... на Россию. — «России», — рассуждала японская пе­чать, — «китайское пр-ство предоставило пользоваться Киао-Чаоской бухтой; стало быть, с согласия России Германия заняла эту бухту, Россия же имеет-де в виду Ляодунский полуостров, и Японии надлежит принять меры к обеспечению своих интересов».

Если автор первого политического памфлета в Японии против России поплатился за издание его тюрьмою, то с течением времени отношение Японского правительства к этой теме резко изменилось, и теперь оно охотно пользовалось услугами печати для возбуждения в народе шовинизма и усиления с его согласия вооруженных сил страны. И японская печать сделала свое дело. Общественное мнение страны было доведено до сильнейшего возбуждения против России, — и парламент постановил: удвоить армию и флот и выполнить эту задачу к 1906 году. Средствами для этого должна была служить военная контрибуция, взятая с Китая, в исправном платеже ко­торой поручилась... Россия! Так мы сами помогали Японии воору­жаться против нас. Велико же было наше политическое ослепление!

Как добросовестно исполняли мы принятое на себя пред Японией обязательство, и как деятельно, энергично работали японские военные сферы, доказывается тем, что военная программа Японии была выполнена ею на два года ранее назначенного срока, — к 1904 году.

Понятно, что при таких условиях пребывание нашей эскадры зи­мою 1896 — 1897 гг. в Нагасаки и других японских портах толь­ко укрепило мысль о необходимости для России иметь свой незамерзающий порт. Подумывали о Фузане, в Корее, но, зная, что этот /13/ порт давно служит предметом вожделения Японии, в целях сохранения с ней мира, отказались от его приобретения. Между тем китайское пр-ство, от имени богдыхана, объявило нашему послан­нику 27-го ноября 1897 года, что для наших военных судов от­крыты впредь все без исключения порты Китая. Тогда Государь Император Высочайше повелеть соизволил, чтобы отряд нашей тихо­океанской эскадры отправился для временной стоянки в П.-Артур, на что китайское пр-ство изъявило полное свое согласие.

1-го декабря 1897 года отряд этот (2 крейсера и 1 канонерская лодка) прибыл на рейд П.-Артура. А следом за ним явился из Чифу английский соглядатай, — крейсер «Дафнэ». Несмотря на сделанный ему сигнал «вам вход воспрещается», «Дафнэ» вошел во внутренний рейд и пробыл на нем несколько часов. Через несколько дней английский консул в Тянь-Цзине запросил местные китайские власти о причинах, в силу которых русские суда были допущены в П.-Артур. Китайцы ответили: — «для защиты интересов Китая». Ответ этот, конечно, не мог удовлетворить Англию, и надлежало ожидать с её стороны новых запросов, новых самовольных заходов английских судов в П.-Артур и т. п. демонстраций, противодействовать которым Китай был бессилен. Поэтому Россия предложила китайскому пр-ству оформить пользование ею П.-Артуром письменным соглашением, подобно тому, который заключен с Германией относительно Киао-Чао.

Китай изъявил согласие, — и в результате происходивших по этому вопросу переговоров, 15-10 (27-го) марта 1898 г. в Пекине было подписано уполномоченными России и Китая соглашение о пре­доставлении  первой в арендное пользование портов Артура и Таллиенваня на 25 лет, с правом продления этого срока. Первый, как исключительно военный порт, предоставлен был в пользование только русским и китайским судам, а второй, как порт торго­вый, открывался для коммерческих судов всех наций. В течение всего арендного срока военная и гражданская власть на арендованной территории предоставлялась России. Концессия, данная в 1896 г. ки­тайским пр-ством Обществу Вост.-Кит. ж. д., была этим же со­глашением распространена в том смысле, что Общество получило право построить от магистрали ветки на Таллиенван — Артур и к р. Яду.

Переговоры по этим вопросам и последовавшее по ним соглашение России с Китаем, конечно, сильно волновали японское правительство, японское общественное мнение и японскую печать. Последняя представляла из себя в это время сплошной поток ругательств, клеветы, инсинуаций и угроз по адресу нашего отече­ства. Первое пыталось всячески противодействовать этому соглашению. Так, Япония усилила свои требования об уплате ей Китаем контрибуции, а Англия, будущая её союзница, отказала Китаю в займе /14/ на удовлетворение этого требования. Когда же Россия устроила этот заем Китаю и, вследствие обеспечения им уплаты военной контрибуции, потребовала, в силу Симоносекского договора, очищения Японией китайской крепости Вей-хай-вей, последнюю пожелала занять Англия.

Для ответа был назначен 4-дневный срок, с угрозою, что в случае отказа Англия возьмет его отрытой силой. При такой постановке требования, Китай, конечно, подчинился ему, — и важный боевой пункт в Желтом море перешел из японских рук в дружественные им — английские.

Ярко выразившееся в этот период враждебное к России настроение Японии побудило наше правительство изыскать меры против её агрессивных действий в отношении нас. К сожалению, оно остановилось на способе действий, уже осужденном историей в лице Российско-Американской Компании, который, как всякая полумера, послужил нам только во вред. Я говорю о роли и дея­тельности «Лесопромышленного Товарищества» на Ялу.

Плачевное финансовое положение Кореи и политическое её бессилие повели к тому, что после японо-китайской войны 1894—1895 гг. от её политической независимости осталась только тень. В то время как Россия, верная букве соглашения её с Японией в 1896 г. о независимости Кореи, считала неудобным иметь там даже таких своих представителей, как организатора восточной школы в Се­уле или агента Министерства Финансов, Япония не останавливалась ни перед чем для подчинения себе Кореи. Она не остановилась даже перед убийством руками своих солдат супруги корейского короля, сопротивлявшейся всю жизнь японскому влиянию. И скоро все государственное хозяйство Кореи, вся её жизнь очутились в руках иноземцев. Все коммерческие сношения Кореи с иностран­ными рынками велись только при посредстве японских банков; японцы же обслуживали железные дороги и порты Кореи своим торговым флотом; они же строили в Корее новые железнодо­рожные пути и эксплуатировали золотоносные земли, водворив для этих работ в стране целую армию японских рабочих. Англи­чане владели таможнями и лучшими золотыми рудниками. Амери­канцы —трамваями в Сеуле. Каждый день на международный рынок выносилась какая-нибудь новая корейская ценность. Появилась среди них и концессия на эксплуатацию лесов Северной Кореи. Можно было опасаться, что и ее приобретет Япония и тогда, под видом работников, водворит на границе русско-манчжурской тер-ритории новую японскую армию.

Явилась мысль создать между нами — в Манчжурии и японцами — в Корее нейтральную полосу земли частного пользования. Полагали, что с неё можно будет заблаговременно усмотреть движение япон­ских войск к границам нашим. /15/

В 1897 г. эта концессия была приобретена одним владивостокским купцом, который, не приступая к ее эксплуатации, в 1899 г., с согласия корейского пр-ства, передал ее «Лесопромышленному Товариществу». Организаторы и руководители операций Т-ва, по-видимому, не обладали ни специальной подготовкой для ведения промышленных предприятий, ни знанием жизни Д. Востока, ни пониманием политической обстановки, ни дипломатическим тактом. Зато они проявили огромный коммерческий аппетит. Быстро позабыв, что целью проектированных на Ялу операций является не коммер­ческая выгода, а закрепление за русскими людьми права пребывания у самых границ японского влияния в Корее, и что лесная концессия на Ялу это — лишь политический наблюдательный пункт, а не источник наживы частного общества, да еще за счет чужих капиталов, заправилы Т-ва, не управившись с лесным делом, стали торопливо хвататься за новые виды промышленности. Товари­щество приобрело Фушунские угольные копи, открыло в Инкоу склад русских мануфактурных изделий, входило в роль охрани­телей на р. Ляохе китайских джонок с хлебом от нападений хунхузов, хлопотало присоединить к своим операциям пароход­ное предприятие по Ляохе, желало принять участие в соляном от­купе Манчжурии и, наконец, стало настойчиво домогаться концессии на железную дорогу Инчжоу—Сеул. Вдобавок ко всему, руко­водители Т-ва проявляли недостаточную тактичность в отношении местного населения и властей. Так, они приняли на свою службу одного из местных предводителей хунхузов и вербовали свои охранные команды из сомнительных элементов, вследствие чего действия этих команд часто отличались запальчивостью и неправомерностью. Понятно, что при таких условиях деятельность Т-ва и его стремления еще более разожгли ненависть Японии к России. Японское пр-ство видело в операциях Т-ва на Ялу базис к со­вершенному завладению Кореей; японская печать трубила о коварстве России; в двух—трех сотнях охранной стражи Т-ва она видела тысячи русских солдат, введенных в Корею, а в плотинах, возведенных на Ялу против разлива и наводнений, — батареи и фор­ты. Японское общество всему этому верило, очевидно не допуская мысли, чтобы Россия не стремилась к тому же, к чему стремится Япония, и не действовала при этом теми же путями и средствами, как она.

На самом деле, грозное для японской промышленности и для японского политического влияния в Корее Русское Лесопромышлен­ное Товарищество только и делало, что просило или о предоставлении ему в пользование какого-либо нового источника дохода, или прямо — о новой и новой субсидии. Дела его шли все хуже и хуже, — и к ноябрю 1903 года касса Т-ва была уже совершенно пуста. В виду «деловой слабости организации лесного дела и ненадежности /16/ агентов», решено было даже деятельность Т-ва приостановить, «чтобы дать ему новую организацию».

Японцы не могли не знать истинного положения дел Т-ва, они не могли также не видеть, как медленно создавала Россия средства самозащиты на Д. Востоке, — и  если   тем  не менее  в печати, в клубах, в парламенте они трубили о коварстве России,  об её агрессивной политике, то, конечно, лишь для оправдания в глазах Европы и Америки своих собственных действий. Целью же последних было не только упрочение  политического своего значения на Д. Востоке, но и обеспечение экономического прогресса Японии. С тех самых пор, как обнаружилась политическая немощность Китая, и, пользуясь ею, европейские державы, одна за другою, стали основывать колонии на берегах Желтого моря, — торговый баланс Японии с каждым годом становился все неблагоприятнее. За время с 1896 г. по  1900 г. ввоз товаров в Японии превышал вывоз из неё, в среднем, на 62,000,000 р., а в 1900 г. разница эта до­стигла уже 83,000,000 р. Вместе с японским, падал также и английский торговый баланс. Под натиском товаров Германии, Америки, Франции и других стран с развитою обрабатывающей промышленностью, английский баланс упал к 1903 году до превышения ввоза над вывозом   на 182 мил. руб. В то же время рус­ский торговый баланс был сведен к этому году с превышением экспорта над импортом на 348 мил. рублей.

Итак, в отношении России у Японии к причинам политическим прибавились еще экономические доводы — нужда в рынках, торговое соперничество и т. п. Англия, — наша старая соперница по­всюду, — сама заинтересованная в том же, умело использовала и политические, и экономические страхи Японии, и её оскорбленное в Симонесеки национальное достоинство, для нанесения России такого удара, который надолго сделал бы ее безвредной для Англии не только на Д. Востоке, но и на Ближнем, и в Центральной Азии, и в Персии. 30-го января 1902 года между Японией и Великобританией заключен был договор, в силу которого обе эти державы, в течение пяти лет, обязывались взаимно ограждать друг друга от вожделений других народов, а в известных случаях соблю­дать нейтралитет. Из текста этого договора видно, что заключение его вызвано «единственным желанием поддержать status quo и всеобщий мир на Востоке и, в частности, для сохранения независимости Китайской и Корейской империи».

Хотя указание на эту частную цель совершенно ясно свидетельствовало о намерении Англии и Японии вмешиваться в дела Китая и Кореи и готовности их на почве этих дел войти даже в столкновение с интересами других держав, русское правительство отнеслось к факту этого союза «с величайшим спокойствием», о чем и заявило громко в «Правительственном Вестнике», с присовокуплением /17/ того, что «идеи, которыми руководствовалась русская по­литика со времени беспорядков в Китае, останутся и впредь неизменными». Все это, конечно, имело бы свою цену только в том случае, если бы спокойное сознание нашей правоты и непреклонности наших намерений опиралось на ясно выраженную нашу боевую мощь, — на готовность и возможность отстоять свою политику на Д. Востоке вооруженной силой. Но вместо этого мы тщились убедить вооружавшуюся против нас Японию доводами нравственного характера. «Нравственною порукою» искренности миролюбия русского пр-ства, в декларации его, выставлен был «железнодорожный путь с ветвью по Манчжурии к незамерзающему порту, при посредстве коего Россия намерена расширить лишь пределы торговли и про­мышленности всего мира». Но ведь именно эти-то: путь с ветвью по Манчжурии, незамерзающий порт и расширение пределов мировой торговли и были в глазах Японии угрозами её развитию, политиче­скому и экономическому, факторами нового роста и могущества Рос­сии. Понятно, что декларация в «Правит. Вестнике» совершенно не убедила Японию в нашем миролюбии, а подала лишь новый повод говорить о нашем коварстве. Но не только слова, — и дела давали к этому повод.

Наряду с пламенным русофобством, в Японии, преимуще­ственно в высших правительственных кругах, создалось и русофильское течение. Во главе его стал влиятельный маркиз Ито, ко­торый доказывал, что Япония может достигнуть желательных целей не войной с Россией, а союзом с нею. Его доводы были так красноречивы, что Япония долго и сильно колебалась в выборе себе союзника между Англией и Россией. Составляя планы нападения на наши дальневосточные владения, японский генер. штаб одно­временно и столь же усердно работал над планами вторжения в Ост-Индию. Наконец, она даже склонилась в сторону союза с Россией, и с этой целью в 1901 г. в Петербург приезжало специальное посольство с маркизом Ито во главе. Но Россия откло­нила это предложение из опасения, что такой союз послужил бы сигналом к всемирной смуте. Устранение же от союза с Японией, по мнению наших дипломатов, свидетельствовало о «неуклонном намерении России ограничиться на берегах Тихого океана политиче­ской самозащитой без всяких агрессивных вожделений».

Отказ от союза был новым ударом национальному самолюбию Японии и истолкован был, конечно, в том смысле, что России нужны на Д. Востоке свободные руки именно против Японии. И это бросило ее в объятия Англии.

Заручившись её содействием, заканчивая уже программу увеличения своих вооруженных сил, Япония в июле 1903 г. обратилась к нашему пр-ству с предложением, в целях восстановления политического равновесия и прочного порядка вещей на берегах Тихого /18/ океана, пересмотреть существующие договоры наши как с нею, так и с Китаем и Кореей. В частности, Япония требовала очищения нами Манчжурии, признания за нею преимуществ в сфере торгово-промышленных интересов и дел в Корее и, наконец, права охранять такое положение вещей военной силой.

В ответ на эти предложения, в августе 1903 г. составлен был нашим пр-ством проект соглашения, по которому предпола­галось: 1) установить взаимное обязательство уважать независимость и территориальную неприкосновенность Китая и Кореи; 2) обоюдно признавать существование интересов Японии — в Корее, а России — в Манчжурии; 3) обоюдно поручиться не препятствовать развитию таких промышленных и торговых предприятий, которые не противоречат постановлению п. 1-го, и 4) признать со стороны России за Японией право давать корейскому пр-ству советы и указания по проведению реформ в стране и установлению в ней надлежащего управления.

Проект этот не удовлетворил уже Японию, общественное мнение которой, разжигаемое печатью и политическими клубами, требо­вало от России совершенного забвения ею своих интересов. Она пожелала дополнить наш проект соглашения согласием России: 1) на продолжение Корейской жел. дороги через Южную Манчжурию, 2) на отправку японских войск в Корею для защиты японских ин­тересов, усмирения восстания, беспорядков и пр., 3) на оказание Японией Корее военной помощи для установления хорошего управлени­я и, наконец, 4) — «в интересах других держав» — на признание Россией равноправности всех наций в торгово-промышленном отношении их с Китаем и Кореей.

По поводу этих требований, Наместник Е. И. В. на Д. Востоке, ген.-адъют. Алексеев телеграфировал в Петербург в сентябре 1903 г., что японцы проявляют «совершенно недопустимую притя­зательность, отнимающую всякую возможность прийти к соглаше­нию», и высказывал мнение, что единственным основанием нашего соглашения с Японией могло бы послужить признание ею Манчжурии стоящей вне сферы японских интересов.

В самой Японии по этому вопросу образовались три течения. Одни полагали, что Японии не следует вмешиваться в манчжурские дела; другие — что Манчжурию надлежит сделать нейтральною областью, и, наконец, третьи требовали вытеснения России из Манчжурии, хотя бы ценой войны. И все три течения сливались в одно, когда речь касалась Кореи. Так, например, газета «Дзимин», высказы­ваясь безусловно против войны с Россией за Манчжурию, заявляла, что первою будет говорить о борьбе с врагом, если кто-либо за-тронет интересы Японии в Корее.

Однако японское пр-ство, считавшее, что настал час утверждения японского владычества и на материке Азии, решило именно манчжурский /19/ вопрос сделать предлогом войны. Из телеграммы нашего посланника в Токио, бар. Розена, от 30 октября 1903 г., видно, что в этом вопросе японское пр-ство заняло положение прямо проти­воположное тому принципиальному положению, которого с самого возникновения переговоров держалось наше пр-ство. В октябре ме­сяце пожелания Японии об эвакуации Россией Манчжурии начали уже принимать вид требований, с примесью угроз.

Считая свое положение в Манчжурии прочно обоснованным до­говорами с Китаем и соглашениями с другими европейскими дер­жавами, затратив на территории её громадный капитал на постройку ж.д. дороги, города Дальнего, его порта и П.-Артура, Россия не могла, конечно, отказаться от тех выгод, которые давала ей аренда этой территории. Поэтому, отстаивая свое положение в Манчжурии, пр-ство наше в ноябре 1903 г. предложило японскому пр-ству новый проект соглашения, в котором были расширены пределы интересов Японии лишь в Корее.

Японское пр-ство не удовлетворилось и этим проектом и, не выжидая уже результатов дальнейших переговоров, перешло от слов к делу. Ген.-ад. Алексеев 24 декабря 1903 г. телеграфировал в Петербург, что, по полученным им сведениям, нельзя уже более сомневаться в намерении Японии занять Корею и уста­новить над нею протекторат при вынужденном на то согласии корейского пр-ства. Доказательством тому служили: прибытие в Че­мульпо и в Сеул японских офицеров, доставка туда боевых и продовольственных запасов, зафрахтование Японией значительного числа транспортных судов и приготовление к посадке на эти суда 3—4 японских дивизий.

Такой вызывающий образ действий Японии, по мнению Наместника обязывал нас принять ряд предохранительных мер: или, 1) объявить мобилизацию в войсках Д. Востока, а также по воз­можности и в Сибири; для подготовки сосредоточения войск, обеспечения целости В.-Кит. ж. дороги и удержания страны в спокойствии — ввести в Манчжурии военное положение и, одновременно, занять войсками нижнее течение Ялу, или 2) довести до военного состава и тотчас же начать перевозку в Иркутск 2-х армейских корпусов, предназначенных для усиления войск Д. Востока; одновременно с сим принять меры по подготовке мобилизации остальных подкреплений, с объявлением на военном положении Манчжурии и приморских крепостей (П.-Артура и Владивостока) для немедленного приведения последних в полную боевую готовность. Из числа перечисленных выше мероприятий наиболее действительною, обеспечивающею нас на Д. Востоке мерою ген.-ад. Алексеев считал объявление мобилизации и в случае, если бы японское пр-ство, после посылки первого экспедиционного отряда в Корею, не приостановило тотчас же отправки дальнейших эшелонов, признавал ее неотложно-необходимою. /20/

Вообще занятию Кореи японскими войсками ген.-ад. Алексеев придавал значение большой и серьезной опасности для нас в воен­ном отношении. Исходя из условий полной боевой готовности японского флота и японской армии, могущей двинуться в Корею тотчас же за первым эшелоном в 15—20 тыс. чел., Наместник считал, что мы можем быть предупреждены японцами на Ялу и на путях, ведущих оттуда к Вост.-Кит. ж. дороге; это могло расстроить все наши расчеты на сосредоточение войск в Южной Манчжурии и за­ставить отнести район его значительно далее на север, с предоставлением П.-Артура его собственной участи. Такой успех японцев в самом начале кампании мог также поднять против нас все враждебные нам элементы Манчжурии и Сев. Китая, которые, опираясь на близость японской армии, должны были явиться серьез­ною угрозою для нашего единственного железнодорожного пути сообщения с Россией. Все это, по мнению Наместника, обязывало нас «не с целью вызвать вооруженное столкновение, а исключительно в видах необходимой самообороны», принять указываемые им меры для поддержания нарушенного оккупацией Кореи равновесия в стратегическом положении сторон.

В ответ на эти предложения и соображения, ген.-ад. Алексеев получил 30-го декабря 1903 г., через военного министра, следующие указания: с началом высадки японцев в Корею 1) объявить П.-Артур и Владивосток на военном положении; 2) приготовиться к мобилизации всех войск, расположенных в Наместничестве и 3) подготовить к выдвижению на Корейскую границу отряд для прикрытия сосредоточения наших войск в Юж. Манчжурии. При этом указывалось на необходимость принять все меры к тому, чтобы на Корейской границе не произошло каких-либо столкновений, «ибо таковые могут сделать войну неизбежной». Вместе с тем в распоряжение Наместника было ассигновано 3 мил. руб. на непредвиденные расходы по образованию и увеличению продовольственных и иных запасов, по сформированию транспортов, разработке дорог, возведению укреплений и т. п. надобности, вызываемые чрезвычайными военными обстоятельствами.

Что же касается собственно переговоров с японским пр-ством, то Наместнику было тогда же выяснено, что надо приложить все усилия к тому, чтобы избежать войны, так как для России каждый год мирного времени составляет огромную выгоду; что политика твердая, но вежливая по форме и не придирчивая в вопросах не существенных — лучше всего достигнет цели; поэтому, отклоняя пе­реговоры об эвакуации Манчжурии, так как это дело касалось только Китая и России, Наместнику указано было не считать за casus belli оккупацию японцами Кореи.

Но японское пр-ство разглашало повсюду, что оно вступило в переговоры с Россией об улажении именно манчжурского вопроса, /21/ и потому уступки наши по корейскому  вопросу его уже не удовле­творяли. Оно требовало от России именно и прежде всего эвакуации Манчжурии.

Последние японские предложения в этом смысле, очень притязательные по содержанию и очень самоуверенные по тону, были по­лучены в Петербурге 3-го января 1904 г. На запрос японского по­сланника, г. Курино, — когда можно ожидать ответа на эти предложения, — ему ответили, что Государю Императору благоугодно для всестороннего обсуждения их назначить 15-го (28-го) января особое совещание, и что, вероятно, Высочайшее решение будет принято не ранее 20-го января (3-го февраля).

Действительно, в этот именно день Государь повел из­готовить проект окончательных инструкций нашему посланнику в Токио, а на другой день, 21-го января (3-го февраля), На­местнику были отправлены три телеграммы, заключавшие в себе полный текст проекта соглашения с Японией, все доводы и соображения, которыми наше правительство руководствовалось при введении некоторых поправок в японские предложения и, наконец, общие указания, которыми наместник должен был снабдить бар. Розена.

Сущность нового нашего проекта соглашения с Японией своди­лась на этот раз к тому, что, отклоняя по-прежнему переговоры об эвакуации Россией Манчжурии, наше пр-ство, ради сохранения мира, соглашалось уничтожить нейтральную зону в Корее и соеди­нить корейскую (в сущности — японскую) ж. дорогу с Вост.-Китайской (в сущности — русской) жел. дорогой, когда они будут дове­дены до р. Ялу. Дальше этого в ряду уступок, сделанных Россией, идти было трудно. Этого не позволяло наше государственное достоинство и национальное самолюбие.

В тот же день, когда этот, третий по счету, наш проект соглашения был отправлен Японии через Наместника Е. И. В. на Д. Востоке, от последнего была получена депеша, в которой он доносил, что непрекращающиеся военные приготовления Японии до­стигли «уже почти крайнего предела», составляют для нас «прямую угрозу», и что «при настоящих обстоятельствах, указывающих на значительно более серьезные намерения со стороны Японии, нежели высадка небольшого оккупационного отряда в Корее», мероприятия, предложенные им в депеше от 24-го декабря 1903 года, «не могут уже считаться достаточными».

«Принятие самых решительных мер с нашей стороны, для усиления боевой готовности войск Д. Востока, — телеграфировал ген.-ад. Алексеев, — не только необходимо в целях самообороны, но может быть еще послужить последним средством избежать войны, внушая Японии опасение за благоприятный для неё исход столкновения». /22/

Поэтому он полагал необходимым тотчас же объявить мобилизацию войск Д. Востока и Сибири, подвезти войска к району сосредоточения и решительными действиями нашего флота воспротивиться высадке японских войск в Чемульпо. События, направлявшиеся энергическою, смелою рукою японского пр-ства, опередили ответ на эти предложения г.-а. Алексеева.

22-го января (4-го февраля) наш министр иностр. дел, гр. Ламздорф уведомил японского посланника в Петербурге о передаче барону Розену ответных предложений России, а через 48 часов после этого, в 4 ч. дня, 24-го января (6 февраля), им были получены от г. Курино две ноты, в которых сообщалось о прекращении японским пр-ством дальнейших переговоров, в виду того, что Россия уклоняется от ответа на предложения Японии, — и о раз­рыве дипломатических сношений между обоими государствами, вследствие чего весь состав японской миссии 28-го января покинет Петербург.

Впоследствии стало известно, что в течение трех дней, 21-го, 22-го и 23-го января, в Токио, под председательством микадо, происходили совещания высших государственных сановников, на которых решено было считать замедление Россией в ответе на последние предложения Японии достаточным основанием для начала военных действий. Между тем ответ этот был уже в Токио, но от принятия его японское пр-ство умышленно и всячески уклонялось.

Оно хотело войны, верило в успех Японии и ждало от неё больших результатов, чем от дипломатических  переговоров. Но, прерывая последние, оно умышленно вводило в заблуждение «нашу доверчивую,  миролюбивую дипломатию. Обе ноты японского посланника нашему министру иностр. дел сопровождались   частным письмом г. Курино, в котором последний выражал на­дежду, что перерыв в дипломатических  сношениях ограничится возможно кратчайшим сроком. Этому поверили, — и «Прав. Вестник», доводя до  всеобщего сведения о разрыве сношений с Японией, разъяснил, что этот факт еще не знаменует начала войны, и что стараниями дипломатов все может уладиться. Что этим хотели, быть может, успокоить русское  общество, не по­священное дотоле в ход переговоров с Японией, это еще по­нятно. Но непонятно, что эту же точку зрения на события хотели привить из Петербурга и Наместнику Е. И. В. на Д. Востоке, который  нуждался не в этом, а в ответе на сделанные им еще 20-го января предложения. Вместо этого ответа, г.-а. Алексеев получил 24-го января из министерства иностранных дел срочную телеграмму о разрыве сношений с Японией. В ней лишь глухо указывалось, что образ действий японского пр-ства, не выждавшего даже   получения ответа русского пр-ства, возлагает на /23/ Японию ответственность за последствия, могущие   произойти от перерыва дипломатических сношений между обеими Империями.

Но Япония не боялась этой ответственности и, зная себе цену, смело шла на последствия этого разрыва.

 

 

ГЛАВА  ВТОРАЯ.

Готовность к войне.

 

Военная мощь Японии обнаружилась еще в войну её с Китаем. Лица, имевшие возможность наблюдать в то время японские войска и деятельность японского военного министерства, уже тогда пришли к заключению, что японцы — «виртуозы по части секретов». Мобилизация и перевозка войск обставлены были глубочайшей тайной. Посадка войск на железную дорогу и суда совершалась быстро и в образцовом порядке, без суеты и шума, словно войска только и делали, что практиковались в этом. Во время переходов солдаты вели себя отлично, относясь ко всему с педантическою серьезностью, обнару­живая основательную подготовку мирного времени, твердое знание каждым, что он должен делать, строгую дисциплину и бодрое, воинственное настроение. Оружие японской армии было в безукоризненном состоянии, обмундирование и снаряжение доказывало большую заботливость военного министерства и его большой практический смысл. Словом, уже тогда обнаружилось совершенство военной организации Японии как для оборонительных, так и наступа-тельных операций, умение хранить тайну и изучать противника. И это приводило дальновидных людей к убеждению, что «в лице Японии народилась новая сила, которая будет иметь боль­шое влияние на судьбы Дальнего Востока и создаст нам в будущем много хлопот и затруднений. — «Мысль об этом как-то не укладывается в голове, — признавались люди, сделавшие это открытие, — но с этим рано или поздно придется примириться». Скоро этот вывод стал лейтмотивом донесений наших военных агентов в Японии, а совместное действие наших войск с японскими, при усмирении восстания боксеров в Китае в 1900 г., дало возможность большому числу наших военачальников и офицеров убедиться в его справедливости. Казалось бы, все это должно было побудить наши военное и морское министер­ства обратить на Японию самое серьезное внимание, подвигнуть на её изучение и всемерно озаботиться усилением нашей собственной боевой готовности на Дальнем Востоке. К сожалению, с этим не торопились. Наиболее убедительным примером этой неторо­пливости явилось состояние боевой готовности крепости П.-Артур к началу войны. /24/

Устройство в Артуре сухопутной крепости с солидными сооружениями и сильным гарнизоном, которая могла бы быть оплотом всей нашей тихоокеанской эскадры и была бы способна вы­держать продолжительную осаду превосходных сил противника, было решено принципиально вслед за занятием этого пункта, в марте 1898 г. Проект крепости, разработанный военным инженером, полк. Величко, удостоился Высочайшего утверждения 18 ян­варя 1900 г. По этому проекту вся оборона П.-Артура делилась на две части: с моря и с суши. Приморский фронт должны были составить 27 батарей долговременной постройки, а сухопут­ный фронт — две линии укреплений: первая (внешняя), протяжением в 22 версты, должна была состоять из 8 фортов, 9 укре-плений, 6 долговременных батарей и 4 редутов, а вторая (внутрен­няя или центральная ограда), в 6½ верст длиною, — из 4 редутов, соединенных валом и рвом. — «Все по части сооружения должно быть исполнено в мирное время», — говорилось в объяс­нительной записке полк. Величко к его проекту, — «и в Порт-Артуре заблаговременно должны быть устроены не только форты, но и все временные укрепления, редуты, батареи и даже стрел­ковые окопы с их препятствиями». Поэтому, для ускорения работ, денежные ассигнования начались еще до утверждения проекта крепости. Все расходы по возведению оборонительных сооружений были исчислены в 8,927,775 рублей, причем постройка их должна была вестись в две очереди, в течение десяти лет, и закончиться к 1909 году. Столь продолжительный срок сооружения нашей «твердыни» на Дальнем Востоке принят был, оче­видно, под влиянием оптимистических уверений тогдашнего ми­нистра иностранных дел, сделанных им Особому Совещанию, учрежденному в апреле 1898 г., под председательством ст.-секрет. гр. Сольского, для обсуждения предстоящих расходов по охране наших новых владений на Д. Востоке. Гр. Муравьев уверял тогда Особое Совещание, что «нашему постепенному укреплению на Квантунском полуострове не предстоит никакой опасности». — «При той впечатлительности», — говорил он, — «с которою встре­чается в Англии, Германии, Японии и отчасти в Америке каждый наш шаг на Д. Востоке, надлежит наблюдать особую осторож­ность в организации охраны нашей новой колонии, и строгая посте­пенность должна быть почитаема одним из главных условий на­ших дальнейших действий. К тому же», — продолжал гр. Му­равьев, — «не должно забывать, что главная охрана П.-Артура, с тех пор, как на нем поднят русский флаг, заключается, ко­нечно, не в тех войсковых частях и артиллерийских орудиях, которые там будут сосредоточены, а в сознании всех наций в том, что за этим пунктом стоит вся Россия и непреклонно за­явленная воля Его Императорского Величества». /25/

Эти соображения, неглубокие и недальновидные по существу, пло­хо согласовались с психологией и расчетами наших политических соперников на Д. Востоке, которые относились впечатлительно не столько к каждому нашему шагу, сколько к ясно определившемуся намерению России укрепиться на Д. Востоке.

Однако они были приняты совещанием во внимание, — и под влиянием их началось и сокращение кредитов на оборонительные работы и существенные изменения в самом порядке их произ­водства. Работы эти были разделены уже не на две очереди, а на три, и ход их виден наглядно из следующей таблицы соотношения кредитов и работ:

1898 г.	1899 г.		1900 г.	1901 г.	1902 г.	1903 г.
НА ПРИМОРСКОМ ФРОНТЕ.
Устройство 2-х пороховых погребов.   Покупка катера, барж и за­готовка ма­териала.   Установка 20-ти орудий, присланных из Владиво­стока.	Постройка батареи № 6 (Тигровая гора) на 8 — 9" мортир   Постройка бат. № 7 (на 4 — 11" мортир).   Постройка бат. № 9 (на 5 – 6" пуш.).   Постройка бетон. порох. погреба на Тигровой горе.   Постройка бат. № 13 (Золотая гора).   Постройка бат № 15 (Электрич. утес).   Постройка бат. № 19 (Сев. Крестовая гора).   Постройка бет. порохов. погреба у Двурогого холма.			—	Постройка долговремен­ной  батареи № 20 (Южн. Крестовая гора).
							Постройка бат. № 2 (на Голове тигра).   Постройка бат. № 16 (Лагерной).   Приведение в порядок бонного заграждения.
	Временная установка 20-ти орудий.	Постройка помещения для 2-х электроосве- тителей.   Постройка помещения для дальномеров.   Постройка бат. № 3   Постройка бат. № 8 (на Плоском мысу).
493,000 р.	615,779 р.	543,221 р.			70,000 р.		225,000 р.
Итого: 1,947,000 р.
НА СУХОПУТНОМ ФРОНТЕ.
Устройство крепостных дорог	Постройка  крепостной  ограды				Устройство крепостных батарей   Продолжалась постройка батарей “В” и “Г”		Постройка временных батарей
		Постройка долговременного форта № 5   Постройка времен. укр. № 4 с Барбетной батареей   Постройка долговремен. батареи “Д”
		Постройка  долговременного  форта  №  4
		Постройка питат. погребов и бат. “А”   Постройка форта № 1 и Круглой батареи   Постройка бат. “Г” и долговрем. бат. “В”			Постройка фортов №№ 2 и 3   Постройка времен. укреплений №№ 3 и 5   Постройка долговремен. батарей “А” и “Б”   Продолжалась постройка форта № 1
					Устройство плотин, оборони-тельных решеток и приспособлений для кругового обстрела на бата-реях №№ 4 и 2
160,000 р.	114,630 р.	611,607 р.		182,738 р.	883,625 р.		723,625 р.
Итого: 2,676,225 руб. А всего на оборонительные работы отпущено 4,623,225 руб.

 

Из таблицы этой видно, как медленно велись в Артуре обо­ронительные работы: форт № 4 строился 4 года; батареи А, В и Г— три года, временные укрепления №№ 3 и 5 — два года. Видимо, /27/ никто не торопил и никто не торопился с ними. Военные инженеры были заняты, главным образом, постройкой казарм и частных зданий. Крепостного инженерного управления не существовало, и о нем заговорили только с началом войны, штаты же его так и оста­лись не утвержденными; мобилизационный план крепости выработан не был, не было для неё даже особой инструкции. Подступы к ней и передовые позиции оставлялись до войны без внимания.

Между тем, на постройку под боком крепости коммерческого порта и торгового города Дальнего нашлись и средства и энергия, и, в то время, как война застала П.-Артур в беззащитном и беспомощном состоянии, Дальний, обошедшийся нашему государствен­ному казначейству в сумме свыше 20 миллионов рублей, оказался прекрасно оборудованной базой для действий японцев против крепости и сыграл в её судьбе роковую роль.

Единственный военный инженер, находившийся до войны в распоряжении коменданта порт-артурской крепости, ген. Стесселя, полковник Крестинский, на суде по делу о сдаче Артура, такими штрихами обрисовал её боевую готовность перед войной: «Форт № 5-й — груда камней, бетонных сооружений нет; на батарее Б — нет пушек; промежуток между фортом № 5-й и укреплением 4-м ничем не занят; форт № 4 — кончен, но пушек — ни од­ной; на Зубчатой батарее — пушки в сарае; долина р. Луньхе совер­шенно не подготовлена к обороне; на Панлуньшане — ничего, Кумирнинский редут — не окончен; укрепление 3-е — груда камней и вчерне отрытый ров; форт № 3 — в таком же состоянии.» и т. д.

В июне месяце 1903 года, следуя в Японию, военный министр, ген.-ад. Куропаткин, осмотрел укрепления П.-Артура и нашел их не удовлетворяющими возможности отразить атаку японской армии. И вот только тогда начали торопиться работами. Испрошено было немедленное ассигнование в распоряжение наместника Е. И. В. на Д. Востоке 2½ мил. на усиление боевой готовности Квантуна и особенно Артура, но, конечно, за полгода много сделать не успели.

К началу войны состояние крепости было таково:

На Приморском фронте: из 27-ми проектированных батарей: не начато — 6; построено вчерне 3 батареи долговременного типа и 3 батареи временного типа, и вполне окончено постройкой 6 долговременных батарей и 9 — временных; на Сухопутном фронте: из проектированных 8-ми долговременных фортов: вполне готов —1, вчерне — 3; начат постройкой — I и не исполнено вовсе — 3; из 9-ти укреплений долговременного характера — вполне готово — 1, вчерне — 2 и вовсе не исполнено — 6; из 8-ми проектированных долговременных батарей: исполнено — 4, начата постройкою — 1, не исполнено вовсе — 2, а 1 — исполнена, как временного типа; из 4-х проектированных укреплений времен. характера — не исполнено ни одно; вполне готовы были лишь Центральная ограда с 4 реду­тами и дороги первой очереди.

На вооружении этих укреплений находилось: на приморском фронте — 119 орудий и на сухопутном — 280; не доставало же против проектированной нормальной табели на первом фронте — 5 орудий, а на втором — 186.

Та же неторопливость и та же горделивая уверенность, что главная охрана наших новых владений заключается «в сознании всех наций, что за ними стоит вся Россия», — проявились и относи­тельно усиления наших войск на Дальнем Востоке.

До войны численность последних в пределах Приамурья, Манчжурии и Квантуна (не считая гарнизонов Артура и Владивостока) не превышала 70-ти б-нов пехоты, 69 эск. и сот. кавалерии и 160 орудий. Сосредоточить на театре войны достаточные силы для /28/ решительной победы (230 б-нов, 111 эск. и сот. и 576 ор.) мы могли только через полгода.

Между тем японцы уже через 3 месяца имели в Манчжурии и Ляодуне — 156 б-в, а через 6 могли усилить их соответствующим количеством резервных войск.

Имея в виду это неравенство в условиях мобилизации и тре­вожное положение политических дел уже летом 1903 года, Наместник Е. И. В. на Д. Востоке, ген.-ад. Алексеев считал необходимым иметь всегда под рукою не менее 50 тыс. войск. Для этого надлежало сформировать новые 44 б-на пехоты и соответственно увеличить количество кавалерии и артиллерии. Вместе с тем, г.-ад. Алексеев находил желательным перевести из Приамурья на Квантун 6-й, 7-й, 8-й, 13-й, 14-й и 16-й вост.-сиб. стр. полки, 4 батареи 1-й вост.-сиб. стр. арт. бригады и 2 батареи Забайкальского арт. дивизиона, развернуть Квантунскую саперную роту в батальон и све­сти 2-ю, 3-ю и 4-ю вост.-сиб. стр. бригады с их артиллерией, в особый Квантунский армейский корпус, придав ему Квантунский саперный б-н и Забайкальскую каз. бригаду с её батареей.

В частности, по отношению к П.-Артуру предполагалось сфор­мировать:

а) два новых крепостных пех. полка 4-х б-ного состава;

б) 4-й б-н для существовавшего уже П.-Артурского креп. пех. полка;

в) охотничьи команды при всех этих полках;

г) 3-й б-н крепост­ной артиллерии;  

д) вылазочную батарею, минную роту и саперную роту (взамен развертываемой в Квантунский саперный б-н).

Расход на все эти формирования определялся г.-а. Алексеевым в сумме около 30 милл. рублей (12,175,000 руб. — единовременно и 17,675,000 р. — в течение предстоявшего пятилетия 1904—1908 гг. ¹.

¹) До войны бюджет военного министерства определялся на пять лет вперед.

Но Особое Совещание, под председательством гр. Сольского, рассмотрев в октябре и ноябре месяцах 1903 года это заявление Наместника и на этот раз сократило требования военного ведом­ства. Оно хотя и признало, что «необходимость усиления наших войск на Д. Востоке обусловливается осложнением политических отношений России с Японией», но это явление, по его мнению, имело «несомненно временный характер и должно уступить место более определенному и более устойчивому порядку вещей, с которым и будет надлежать сообразовать военные мероприятия на Д. Востоке». Все еще оптимистически настроенному совещанию казалось более целесообразным предусмотреть потребности военного ведомства лишь на ближайшее время, т.е. на истекавший 1903 год и на два следующих — 1904 и 1905 годы. И потому оно ассигновало на усиление обороны Д. Востока на 1903 и 1904 гг. сверхсметным кредитом по 3 мил. руб., а на 1905 год — 6 мил. рублей. /29/

Конечно, этот импровизированный тогда у нас совет государ­ственной обороны более снисходительно отнесся бы к насущным требованиям военного ведомства, если бы в последнем уже тогда не обнаружилась пагубная рознь. Дело в том, что требования г.-а. Алексеева еще ранее, чем поступить на рассмотрение Особого Совещания, подверглись значительному сокращению со стороны воен. м-ра при обсуждении их на совещаниях, происходивших под его председательством в Порт-Артуре в июне 1903 года. Уже тогда вместо 44 б-нов предположено было сформировать лишь 22 (14 — для гарнизонов П.-Артура и Владивостока и 8 для полевых войск); сформирование же нового корпуса пограничной стражи, как предла­галось г.-а. Алексеевым, признано было и вовсе не нужным. В половине июля 1903 г. в Забайкалье доставлены были вторые бригады 31-й и З5-й пехотных дивизий с их артиллерией и в конце сен­тября перевезены в Приморскую область, — ближе к предполага­емому району сосредоточения армии. 12-го августа состоялось Высочай­шее повеление о сформировании 7-й и 8-й вост.-сиб. стрелк. бригад, в составе 4-х полков 3-х б-ного состава каждый, и в половине ноября формирование этих частей было закончено. Счи­тая такое усиление войск Д. Востока достаточным, военный министр уже в конце октября запросил Наместника, не признает ли он возможным отказаться от одного из двух корпусов (10-го и 17-го), предназначенных к перевозке в Манчжурию в случае войны с Японией вместе с 4-мя резервными дивизиями Казанского воен. округа. Г.-а. Алексеев ответил отрицательно, ука­зывая на все развивавшееся усиление вооруженных сил Японии. Тем не менее число вновь формируемых б-нов было сокращено в Петербурге до 18-ти, а формирование 9-й вост.-сиб. стр. бригады отложено до весны 1904 года, при чем последнее решено было сделать путем выделения из состава других в.-сиб. стр. бригад по одному б-ну. Взамен выбывших б-нов, бригады должны были сформировать из своего состава новые б-ны, пополнив происшедший некомплект новобранцами призывов 1903—04 гг. Такая мера, вызывая крупные организационные перемены, давала в результате всего лишних 3—4 тыс. штыков. Наместник протестовал и против этого. В результате этих пререканий, военным министром в начале января 1904 г. выработан был следующий план усиления нашего военного положения на Д. Востоке: 1) обратить 2-х б-ные вост.-сиб. стр. полки в 3-х б-ные, переименовать бригады в дивизии; 2) добавить еще 11 батарей, чтобы сформировать для 7-ми дивизий по одному 4-х батарейному полку, и придать 7 и 8 дивизиям (гарнизоны П.-Артура и Владивостока) по 2 вылазочных бата­реи; 3) сформировать 3-й Сибирский арм. Корпус; 4) в каждом корпусе иметь по одному саперному б-ну и 5) для обороны о-ва Са­халина сформировать 2 отдельных б-на. /30/

Но проектируя все эти мероприятия, мы все-таки готовились не к войне, а к миру. Сообщая 13 января 1904 года г.-а. Алексееву о предположенных формированиях, воен. м-р, г.-а. Куропаткин вместе с тем спрашивал его, нельзя ли «в случае улажения затруднений с Японией расквартировать 9-ю в.-сиб. стр. бри­гаду в Сибирском воен. округе в виде резерва войск Д. Во­стока?»

И эта вера в благоприятное «разрешение кризиса», это эпиче­ское спокойствие пред буквой грозного по существу англо-японского договора, это разительное непонимание в такой острый момент политической обстановки, психики противника, истинных мотивов его действий, его намерений и целей — лишали все эти проекты улучшения нашего военно-политического положения на Д. Востоке не только энергии быстроты их осуществления, но даже ясной и твер­дой уверенности в их необходимости, в их рациональности. Осто­рожно, медленно и робко, «боясь, как бы не раздразнить гусей» бряцанием своего оружия, мы, не спеша, готовились к войне и, став вдруг необычайно экономны, учитывали каждый рубль, испра­шивавшийся на усиление обороны угрожаемой окраины.

Было что-то роковое в этом ослеплении своей старой славой и талантами своих дипломатов, — в этом споре между собою далеких и близких от места надвигавшихся событий людей.

Иначе, по-видимому, обстояло дело в Японии. О том, что именно и как делалось в то же самое время на её островах, — до сих пор еще в литературу не проникло сведений. Японцы ревниво бе­регли свою тайну даже от своих друзей — союзников.

Вот, что, например, занес в свою записную книжку, ген.-лейт. сэр Ян Гамильтон, английский военный агент при япон­ской армии.

— «Сегодня, 16-го апреля нов. ст. 1904 года, исполнился месяц со времени моего пребывания в Японии! Я склонен думать, что время мое потрачено совер­шенно даром... Я очень часто встречался с бароном Камура, м-ром иностр. дел, с премьер-министром, гр. Кацура, с воен. м-ром г.-л. Тераучи, с морск. м-ром, бар. Ямамото, с президентом совета обороны, маркизом Ямагата, с н-ком ген. штаба армии, г.-л. Ойяма, с его помощником, г.-л. бар. Кодама и, наконец, с н-ком 2-го отделения ген. штаба ген.-м. Фукушима... Мне нико­гда не удавалось обменяться с премьер министром более, чем несколькими словами... А ген. Фукушима не сообщил ни одному лицу ни одного факта ценностью в медный грош!»...¹

¹⁾     Сэр Ян Гамильтон. — «Записная книжка штабного офицера во время рус.-япон. войны», перев. с англ. ген. шт. кап. Семенов. Изд. В. Березовского, ч. 1-я, стр. 18, 19 и 30.

И до сих пор об этом периоде мы знаем очень мало и по­тому только в самых общих чертах можем обрисовать подго­товку Японии к войне. /31/

Закончив к 1904 году обширную программу увеличения своих вооруженных сил, японское правительство одновременно с началом дипломатических переговоров о Корее, в июле 1903 года, начало подготовлять свои армию и флот на случай военных действий. До осени эти приготовления не выходили из пределов обыч­ной подготовки к войне и указывали лишь на крайнюю предусмот­рительность Японии. В японских арсеналах днем и ночью шла безостановочная работа; в двух дивизиях, под видом учебных сборов, были призваны запасные; заготовлялась теплая одежда; в некоторых пунктах возводились помещения для войск и устраи­вались склады всякого рода запасов; для осадного парка было зака­зано 44 орудия. В сентябре главные силы японского флота были собраны в гавани Сасебо. Число зафрахтованных для военных надобностей транспортов быстро возрастало: в средине ноября их было 8, в конце декабря —36, в начале января 1904 г. —45, а в середине января — 70; вместимость их превышала уже 200 тыс. тонн; пароходам дальнего плавания приказано было возвратиться в Японию; в Такесака (на о-ве Цусима) и в Сасебо устанавливались минные заграждения. Это обилие транспортных судов, уже приспособленных к перевозке войск и военных грузов, при обилии пунктов посадки и погрузки их, ясно указывало на намерение японцев быстро перебросить на материк сразу же значительные силы. И были уже признаки, по которым этого следовало ждать со дня на день. Японский телеграф перестал принимать депеши. В Корее среди японцев господствовало сильное возбуждение, которое посте­пенно передавалось и тем из них, которые находились в Манчжурии и на Квантуне.

В виду всех этих тревожных признаков, адм. Алексееву разрешено было, наконец, в первых числах января 1904 г. рас­ходовать отпущенный в его распоряжение 3-х миллионный кредит и подготовить кр. П.-Артур к переходу на военное положение, а 10-го января повелено, без объявления мобилизации, привести в боевую готовность 3-ю вост.-сиб. стр. бригаду, артил. дивизион, ка­зачью бригаду и роту сапер и двинуть их к Корейской границе ¹.

¹⁾   18-го января бригада эта была двинута на линию Ляоян-Гайчжоу и 3-го февраля сосредоточилась в Ляояне и Хайчене.

17-го января 1904 г. последовало Высочайшее повеление о сфор­мировании 3-х б-нов для полков семи вост.-сиб. стр. бригад. И так как близость войны все еще не ощущали, то формирование это решено было произвести в Европ. России и сформированные здесь 28 б-нов перевезти на Д. Восток. Это, конечно, должно было по­требовать немало времени. Для усиления же владивостокского гарни­зона г.-а. Алексеев, по собственной инициативе, не имея разрешения свыше, приказал формировать третьи б-ны в полках 8-й бригады. /32/ Ввиду же недостатка запасных нижних чинов на месте, он просил военного министра перевезти во Владивосток из Евр. России еще 4 б-на пехоты и 1 б-н креп. артиллерии.

Понимая однако, что все эти полумеры не соответствуют тре­вожному положению дел, Наместник, наконец, решился, как мы знаем 20-го января 1904 г. ходатайствовать о немедленной мобилизации всех войск Д. Востока и Сибири. Вместе с тем он указывал на необходимость, не выжидая дальнейших событий, те­перь же противодействовать нашими морскими силами высадке японцев на Корейский берег.

Ответ на эти представления г.-ад. Алексеев получил лишь 27-го января и читал его уже под гром бомбардировки П.-Артура японскою эскадрою.

В Петербурге все еще не верили в близость войны и во всяком случае не хотели, чтобы первый выстрел был сделан нами.

Поэтому усиление войск угрожаемой окраины по-прежнему шло методически, осторожными шагами, не пугая Японии и не делая нас более сильными.

18-го января 4-м льготным батареям была объявлена мобилизация; 20-го января — последовало распоряжение о сформировании некоторых частей, 24-го — о сформировании 3-го Сибирского арм. кор­пуса из 3-ей, 4-й и 9-й (еще не существовавшей вовсе) вост.-сиб. стр. бригад, Отдельной Забайкальской каз. бригады и 3-го вост.-сиб. сапер. б-на и, наконец, 26-го января (накануне войны) — о формировании 9-й в.-сиб. стр. бригады путем выделения по одной роте из всех 32-х и без того слабых по своему составу вост.-сиб. стр. полков¹.

¹⁾ Роты эти прибыли в пункты формирования полков к 4-му февраля. 

В результате всех этих мероприятий мы имели к началу вой­ны в Манчжурии, Приамурье и в Сибири 9 стрелковых дивизий, по 4 полка 2-х б-ного состава в каждой ¹; 3 сибирские пех. дивизии из 4-х полков 4-х б-ного состава каждая; 2 казачьи диви­зии, 2 отдельные бригады, 3 отдельных полка, 1 дивизион и 2 отдельных сотни; всего: 120 б-нов, 95 сотен, 248 орудий пешей артиллерии, 24 орудия конной артиллерии и 8 пулеметов. Войска эти были разбросаны на пространстве 2200 верст по параллели и 1400 в. по меридиану. Из них на театре войны, т.-е. в Манчжурии и на Ляодуне, находилось 72 б-на, 42 сотни, 200 орудий и 8 пулеметов, а собственно в районе сосредоточения армии — только 7½ б-нов, 4 сотни и 22 орудия.

¹⁾  9-я дивизия и третьи б-ны только еще начали формироваться.

Мобилизация этих сил требовала весьма значительного времени: пехота — 40 дней, конница — 24 дней и артиллерия — 51. /33/

Такая продолжительность вызывалась разброской сил на огром­ной территории, слабым развитием путей сообщения, одноколейностью и слабою провозоспособностью великого сибирского пути¹ и недостатком запасных нижних чинов на месте, вследствие чего их надо было подвозить из Европ. России ².

¹⁾ Три поезда в сутки и 6 поездов — через 3 месяца от начала войны.

²⁾ От Москвы до Владивостока — 8,680 верст, а до П.-Артура — 8,870 верст.

Мобилизовав указанные выше части, мы получали армию в 110,000 чел.

Наш тихоокеанский флот составляли: 7 броненосцев; 4 бронированных, 6 бронепалубных и 4 небронированных крейсеров; 7 канонерских лодок и 42 миноносца и миноноски, всего 70 судов, с водоизмещением в 192,300 тонн.

Главные силы этого флота — эскадра вице-адм. Старка — стояли в П.-Артуре. Их боевую часть составляли 7 броненосцев ¹, 6 крей­серов ², 3 транспорта и 25 миноносцев; береговую же оборону несли 3 крейсера ³, 4 канонерских лодки, 2 минных крейсера и 1 транспорт; на этой эскадре было всего: орудий разного калибра — 920, офицеров — 477 ч. и нижних чинов — 14,084 чел.

¹) «Петропавловск», «Севастополь», «Полтава», «Пересвет», «Победа», «Ретвизан» и «Цесаревич».

²) «Аскольд», «Баян», «Диана, «Паллада», «Боярин» и «Новик».

³) «Забияка», «Джигит» и «Разбойник».

Другая эскадра, под командой к.-ад. бар. Штакельберга, в со­ставе 4-х крейсеров ¹ и 1 транспорта ², находилась во Владивостоке. Остальные суда были разбросаны в различных пунктах: кр. «Варяг» и кан. лодка «Кореец» стояли в Чемульпо (Корея); кан. лодка «Сивуч» — в Инкоу (Манчжурия) и кан. лодка «Манчжур» — в Шанхае (Китай).

¹) «Россия»,«Громобой», «Богатырь» и «Рюрик».

²) «Лена».

Против этих сил Япония имела в своем распоряжении 13 дивизий (12 армейских и 1 гвардейская), в составе 4-х полков трех-батальонного состава каждый ¹; при каждой дивизии — 1 полк кавалерии ², 1 полк артиллерии ³, полк инженерных войск ⁴, и 1 обозный б-н ⁵. В состав дивизий не входили две отдельные кавалерийские бригады и две артиллерийские бригады (16 эск. и 198 горных орудий).

¹) В б-не 4 роты, в роте — 250 чел.

²) В полку — 3 эскадрона, около 190 коней каждый.

³) В полку — 6 батарей 6-ти орудийного состава каждая; 5 полков имели горные орудия и 1 полк имел в своем  составе три горные батареи.

⁴) К гвардейской дивизии причислен также железнодорожный полк.

⁵) Крепостная артиллерия также была в мирное время расписана по дивизиям. /34/

Впоследствии выяснилось, что кроме полевых дивизий, в составе японских армий было еще около 20 резервных бригад ¹, о существовании которых мы и не подозревали.

¹)              Нормальный состав её выяснен был в 8 б-нов, 2 эскадрона и 36 орудий.

Вследствие этого общая численность армии, которую Япония могла выставить на театре войны, определялась нами в 230—250 тыс. человек полевых и запасных войск, при 798 орудиях ¹. Между тем в книге английского публициста Стэда-сына — «Японцы об Японии», мы находим весьма авторитетное свидетельство фельдмаршала маркиза Ямагата ³ о том, что после победоносной войны с Китаем численность японской армии доведена была до 500 тысяч чел. К сожалению, мы узнали об этом слишком поздно.

¹) См. изданный в 1904 г. при содействии Главного Штаба военно-географический и статистичесмй обзор Японии, состав. ген. шт. полк. Богуславским, и справку об японской армии, изд. в 1904 г. штабом Заамурского округа погранич. стражи.

²) Президент Император. Совета обороны.

Морские вооруженные силы Японии состояли из 6 броненосцев, 22 крейсеров ¹, 85 миноносцев, 19  истребителей миноносцев и других судов второстепенного значения, всего — 168 боевых судов, водоизмещением в 265,700 тонн, с серьезным артиллерийским вооружением ².

¹) В том числе 6 броненосных и 9 бронепалубных.

²) Броненосцы имели по 4 орудия 12" и от 10 до 14 ор. — 6"; броненосные крейсера по 4 ор. — 8" и по 12—14 ор. — 6"; меньших калибров суда имели от 20 до 32 орудий.

Таким образом, и на море и на суше Япония имела значительный численный перевес над нами.

Материальная часть её армии и флота также превосходила нашу.

Хотя баллистические свойства 3-х линейной винтовки, состояв­шей на вооружении нашей пехоты и конницы, были одинаковы со свойствами японского ружья, образца 1897 года ¹, а свойства нашего полевого орудия были даже выше японской пушки системы Арисака, — но у нас почти совсем не было горных орудий, которые наиболее отвечали топографическим свойствам театра войны; было очень мало пулеметов и совсем не было фугасных снарядов (даже обыкновенной гранаты), тогда как японцы имели новый тип их, в виде шимозы.

¹) Только запасные войска и резервные бригады японской армии имели на вооружении более старый образец ружья — Мурата.

В то время, как ни обоз наш (колесный), ни обмундирование и снаряжение наших войск не отвечали ни одному из топографических, климатических и бытовых условий страны, в которых предстояло вести войну, и вообще не отличались ни практичностью, ни достаточным количеством запасов их, японцы имели обоз — вьючный, а снаряжение и обмундирование — практичное и тщательно соображенное с местными условиями современной войны. /35/

Японский пехотинец имел за спиною ранец, в котором было все необходимое в походе, до почтовых принадлежностей включи­тельно; двубортное пальто-шинель из прочного драпа с капюшоном, запасную пару башмаков, очень легкий, алюминиевый котелок (с крышкой), в котором помещался двухдневный запас риса, небольшой холщовый мешочек для хранения приправы к рису, три патронных сумки на 120 патронов, алюминиевую баклагу и чарку, малую линнемановскую лопату и часть палатки. Вся эта ноша не пре­вышала 1½ пудов веса. Не только офицеры, но и все унтер-офицеры японской армии имели бинокли, карты и компасы.

То же самое приходится сказать и о качественном соотношении морских вооруженных сил, наших и японских.

В то время, как в нашей тихоокеанской эскадре были прекрасные отдельные боевые единицы, но не было ничего цельного, ибо суда были различных типов, различной конструкции и имели различную скорость хода, вследствие чего быстроходные суда в бою и на походе должны были равняться по тихоходным, — японский флот отличался однородностью конструкции своих судов и одина­ковой их скоростью.

Но, пожалуй, еще более разницы было в степени боевой под­готовки и подъема духа соперников.

Господство в Корее и в водах Тихого Океана, омывающих. берега японских островов, составляли такие жизненные интересы Японии, ясно сознаваемые всем японским народом, что война за эти интересы являлась для Японии вполне национальною. Обидный же для Японии исход победоносной войны её с Китаем настолько обострил сознание этих интересов, что осуществление их сделалось вопросом национальной чести, стало делом личной мести каждого японца за погибших в этой безрезультатной войне его това­рищей, друзей, отцов и братьев. Вот, что, напр., по этому поводу рассказывает Тадеучи Сакурай, автор очерков боевой жизни япон­ской армии под Порт-Артуром ¹, в предисловии к своей книге — «Живые ядра»:

«Десять лет мы ждали случая отомстить за эту обиду! Когда непобедимая Императорская армия высадилась на эту землю (Ляодун), из недр её тысячи по­гибших здесь приветствовали возвращение товарищей; казалось, их геройские души не могли найти покоя в этой вырванной у них земле. Когда я впервые вступил на полуостров (в 1904 году), я невольно воскликнул: — «Это наша, японская земля! Мы купили ее ценой крови наших славных воинов!» — Я чувствовал везде кругом невидимое присутствие этих жертв войны: они вооду­шевляли нас и двигали на новые победы. — «Под нашими ногами тлеют кости наших братьев, над нами парит их дух. Он не находит себе успокоения. Люди умерли, но души их бессмертны! Там, в выси, над нами, они зовут нас в бой.» — Вот что говорил я солдатам, ведя их против неприятеля».

¹) Переведена на русский язык под редакцией Ю. Романовского и А. фон Шварца; издание В. Березовского. /36/

Вот, во имя чего десять лет Япония готовилась к войне, и вот, с какими чувствами японские войска высаживались на Квантуне и в Корее, шли в Манчжурию и вступали в бой с нашими войсками.

Мы поняли это слишком поздно. В конце войны, беседуя с иностранными военными агентами, ген. Куропаткин признал, что — в японской армии объединилось все, что в общем итоге давало им максимум моральных сил. Правительство, парламент и народ действовали дружно в одном и том же направлении. Каждый японец отдавал себе отчет в значении этой войны для его родины. У нас обстоятельства сложились иначе. — «Какой интерес, — спрашивал он своих собеседников, — мог иметь простой мужик, скажем, из Полтавской губернии, которого призывали из запаса, сажали в вагон и везли в Манчжурию, к войне с Японией, название которой он слышал первый раз в жизни?..»

Действительно, стимулов, руководивших японцами, у нас не было. Для русского общества, для русского народа, лишенных воз­можности участвовать в политической жизни своего отечества и влиять на нее, — до последнего момента неосведомленных о событиях, совершавшихся на Д. Востоке и вызвавших войну, последняя, конечно, была делом не национальным. Не только солдаты, но и офицеры не знали точно и осмысленно, во имя чего она началась, а темные слухи, будто корыстолюбивые притязания какой-то кучки афе-ристов на лесные богатства Кореи создали пресловутый «корейский вопрос», как casus belli для Японии, лишали войну ореола справед­ливости.

И хотя исконная доблесть русского солдата, русского офицера, как бойцов, остались те же, какими знал их весь мир на протяжении двух последних столетий, и они, как прежде, действовали самоотверженно, гибли геройски, не боялись трудов, опасностей и смерти и все это покорно сносили, но Куропаткин не мог скрыть ни от себя, ни от других, что «в армии нет особого боевого одушевления».

Не было одушевления, не было и веры в себя и в свой успех.

«Прискорбно то», — признавался ген. Куропаткин, — «что некоторые начальствующие лица разных степеней, начиная с ротных командиров, проявляют недостаточную уверенность в нашей победе над японцами и обнаруживают слишком нервное отношение к противнику» ¹.

«Нижние чины», — по его мнению, — «стали тоже более нервны, чем в русско-турецкую войну. Но все же», — добавлял он, — «это — пре­красный материал» ².

¹) Письмо Командующего Манчжурской Армией Наместнику Е. И. В. на Д. Востоке от 25 июля 1904 г. № 9.

²) Всеподданнейшее письмо ген.-ад. Куропаткина от 8 июня 1904 г.

Однако, следует признать, что таким «прекрасным материалом» были только нижние чины действительной службы, но не запаса. /37/

И преждевременно состарившиеся дети наших деревень, разоряемых «недородами», голодными тифами, малоземельем, непосильными по­датями, пьянством и невежеством во всех сферах жизни, ли­шенные чувства гражданственности и сознания своего гражданского долга, запасные нижние чины являлись на театр войны с очень небольшим запасом воинских знаний и воинского духа.

Сам генер. Куропаткин не скрыл от иностранных военных агентов в цитированном уже выше разговоре с ними, что в на­чале войны, в 10-м корпусе дело почти дошло до открытого боя с оружием в руках между запасными и молодыми солдатами: — «Вы, – говорили первые из них, — вы — солдаты, ваше дело война; а мы — мужики, какое нам дело до этой истории?!.» ¹

¹)  Бар. Теттау. «Восемнадцать месяцев в Манчжурии с русскими войсками», пер. с нем. М. Грулева, изд. В. Березовского, ч. 2-я, стр. 41.

И только война, бой, первое же «боевое крещение» возвращали им воинский вид, подымали их дух и сплачивали с молодыми солдатами в одно боевое товарищество чувством долга и воинской чести. Например, полки злополучной 54-й пех. резерв. дивизии (ген. Орлова), не проявившие, как известно, стойкости в первом их столкновении с японцами под Ляояном (Янтайские копи), в последующих боях заслужили репутацию вполне надежных, доблестных и стойких в боевом отношении частей.

То же самое приходится сказать и о другой крупной составной части нашей вооруженной силы на Д. Востоке — казачестве. Несо­мненно, это — также «прекрасный материал». Но черты его характе­ристики, разбросанные изобильно в книге А. Квитки — «Дневник забайкальского офицера в рус.-яп. войну 1904—05 г.г.» обнаруживают ясно, как мало заботились у нас до войны о поддержании на должной высоте того, что должно было служить «глазами и уша­ми» армии.

Например, в Уссурийском каз. полку, накануне выступления в поход, обнаружилось, что «большинство казаков не умело ни стре­лять, ни владеть шашкой, не знало ни конного, ни пешего строя, а офицеры недостаточно подготовлены». Походное снаряжение мобилизованных полков 2-й очереди Забайкальского каз. войска свиде­тельствовало о большой беззаботности войскового начальства: — «Ни, у одного из казаков не оказалось запасной подковы». Недостатки обучения и воспитания второочередных полков в мирное время сказались на войне в неумении их действовать в горах (горное эхо вводило их в заблуждение, и они атаковывали сопки, незанятые неприятелем), в неумении быстро переправляться через реки (переправа через Тайцзыхе, требовавшая не более двух часов вре­мени, заняла пять часов), в недисциплинированности на походе, (даже идя ночью для внезапной атаки деревни, они болтали без /38/ умолку), в небрежном несении караульной службы, в вялой стрельбе в бою, в склонности к панике.

И как нижние чины действительной службы были лучше запасных так и казаки 1-й очереди были лучше взятых со льготы. — «Обученные и в хороших руках (напр., ген. Мищенко), они, по мнению г. Квитки, были расторопны и в храбрости не уступали ни­кому» ¹.

¹) «Дневник забайкальского офицера» — А. Квитка. Изд. В. Березовского (стр. 46, 79, 91, 36, 204—205, 136, 133, 100 и 334).

К сожалению, этих «хороших рук было мало в прямом и переносном смысле. Некомплект офицеров, ставший хроническим явлением нашей армии, вызвал к жизни такие суррогаты офицерского корпуса, как «зауряд-прапорщики» и «прапорщики запаса». Первыми, после крайне нетрудного испытания «в грамотности», делались на вре­мя войны толковые фельдфебели и унтер-офицеры, отбывшие срок своей действительной службы; вторыми — после такого же нетрудного испытания в «военных науках» — делались интеллигенты, отбывшие воинскую повинность. Специальная военная подготовка тех и других была очень слаба, но у первых все-таки, пожалуй, лучше. Это были в сущности настоящие «солдаты», для которых военная служба была и призванием, и ремеслом. Их связи с армией были кровные, прочные — и за честь носить офицерские погоны они честно платили своей кровью, своей жизнью. Вторые же, в громадном большинстве, и в офицерском мундире оставались адвокатами, учителями и чиновниками разных ведомств. Их идеалы, интересы, вкусы и характеры были чужды войне, армии и военной службе, с которыми их связывал лишь временами тяжелый принудительный долг гражданина.

Эти две группы «прапорщиков» еще более увеличивали разнообразие нашего офицерского корпуса, состоявшего нормально из трех категорий: питомцев кадетских корпусов и военных училищ; питомцев учебных заведений граждан. ведомств, окончивших особые военно-училищные курсы, и, наконец, лиц, не окончивших сполна ни военных, ни гражданских средних учебных заведений и ставших офицерами, пройдя курс юнкерских училищ. Такое разнообразие в воспитании и образовании нашего офицерского кор­пуса, конечно, значительно понижало число лиц, на которых в трудную минуту можно было положиться, и которым можно было дать ответственное боевое поручение.

К тому же «русские начальники всех рангов», — по замечанию герман. воен. агента при нашей армии майора бар. Теттау, — «привыкли, чтобы их опекали, боялись ответственности и, не воспитанные, а скорее, даже подавленные в духе самодеятельности, избегали при­нимать самостоятельные решения». /39/

«Неуверенность в победе», о которой доносил ген.-ад. Куропаткин, объяснялась также общим сознанием нашей неподгото­вленности к войне, сознанием превосходства в этом отношении нашего противника. Так, например, в армии широко было распро­странено мнение, несомненно неблагоприятно отражавшееся на её духе, что японцами, благодаря прекрасной организации военного шпионства, еще до войны хорошо изучен театр военных действий. Мы же, фактические хозяева в нем, имели карты местности только южнее Ляояна, но и они, с потерей нами этого пункта, утратили свое значение; район же между Ляояном и Мукденом освещен был очень плохо, а карт местности севернее Мукдена и вовсе не было ¹. Наши офицеры-рекогносцеры во время войны то и дело «открывали Америки», а войска то и дело натыкались в походе на неведомые и трудно проходимые перевалы, а в бою — на «проклятые сопки» ².

¹)    Намерение штаба Приамурского военного округа осветить съемкою район севернее Ляояна было отклонено воен. министром, ген.-ад. Куропаткиным, который нашел, что «много съемочных работ произведено по Ляодунскому полуострову и очень мало по столь же важному для России пространству между магистралью Вост.-Кит. ж. д. и рекою Амуром».

²)     Интересны обстоятельства, при которых открыт был кратчайший и удобнейший путь из Ляояна в г. Саймадзы. В начале апреля 1904 г. из Фынхуанчена выслан был для закупки и сбора фуража транспорт из 50 повозок при 60  ниж. чин. под командой корнета В. К. Шнеура. Маршрут движения транспорта составлен был по 20-ти верстной карте. Однако она оказалась не соответственной действительности — и транспорт заблудился. Совершенно случайно он через г. Саймадзы вышел на Ляоян — Фынхуанченскую дорогу и добрался до Ляояна. Во время блуждания транспорта по горам произошло Тюренченское сражение — и штаб армии был озабочен скорейшим занятием Саймадзы, чтобы предупредить возможность выхода японских войск на путь выступления наших войск с Ялу. Но путь, известный штабу, был труднодоступен для артиллерии и долог. Путь же, случайно обнаруженный корнетом Шнеуром, был короче на  45—50 верст и имел на своем протяжении всего лишь один незначительный перевал, а не три. Об открытии кор. Шнеура стало известно к-щему армией, который и поручил ему провести отряд в Саймадзы. Только благодаря этому обстоятельству этот узел дорог с Ялу на Мукден через г.г. Куаньдансян и Фынхуанчен был занят нами 22-го апреля, а 25-го числа того же месяца за обладание им уже произошел бой.

Точно также, совершенно неожиданно был обнаружен на пути наступления 3-го сиб. арм. корпуса к Бенсиху в сентябре 1904 г. массив Лиутхилаза у д. Каотайцзы. На картах, розданных войскам, тут было белое пятно, т.-е. ровное место. Гора не была своевременно занята нами, ее заняли японцы и преградили корпусу дальнейший путь.

Все эти недостатки в «духе» и боевой подготовке нашей армии усугублялись еще недостатками её организации.

В то время как японская армия представляла стройную систему, в основу которой положен был принцип тождества составных частей, и её дивизии являлись гибкими, подвижными организмами, /40/ обладавшими всеми средствами для ведения самостоятельных операций сообразно всем условиям театра войны, наши корпуса, дивизии и даже полки были чрезвычайно разнообразны по своему качествен­ному и количественному составу, являясь продуктами не вдумчивой и прочно сложившейся организации, а наскоро сделанной импровизации. Во главе их стояли иногда «случайные» начальники. Так, например, войсками 3-го сиб. корпуса пришлось командовать коман­диру 2-го (ген. Засуличу), а войсками 2-го — командиру 3-го. (ген. Стесселю). Полки 9-й вост.-сиб. стр. дивизии, сформированные из рот остальных полков, представляли пестрый конгломерат отдельных войсковых частей, не имевших единства ни в степени обученности и боевой подготовки людей, ни в навыках и приемах действий и управления, ни в боевых и товарищеских традициях. В осталь­ных полках «чужими» были 3-тьи б-ны, сформированные из войск Евр. России.

Значение связи между духом и организацией прекрасно было формулировано еще в начале войны генералом Мищенко.

«Сюда», — говорил он, — «следовало бы двинуть готовые корпуса, а новые сформировать и оставлять в России. Это дало бы нам на войне большой нрав­ственный плюс: сплоченный корпус офицеров, знакомых со своими людьми, — полковые традиции, большее благоустройство, готовый механизм. А то укомплек­товали полки третьими б-нами, взятыми из других частей, которые кажутся чужими; понадергали отовсюду офицеров, которые сами тут новички, ничего не знают в совершенно новой для них обстановке. И их никто не знает: ни подчиненные, ни начальники. К тому же знаете нашу привычку: пользуясь случаем, сбывать из полка худшие элементы? Ну, на них косо и смотрят: какие они? что им можно поручить и доверить? А война будет не шуточная. Нужны лучшие люди, отборные. Дух армии надо всемерно поддерживать, по­тому что сама война в её поводах не дает для того достаточного материала» ¹.

¹) См. мою книгу: — «Мищенко. Из воспоминаний о рус.-япон. войне». Изд. В. Березовского, 1908 г. стр. 108—109.

Так говорил генерал, в руках которого впоследствии всякая войсковая часть оказывалась прекрасною боевою силою.

Флот наш в Тихом океане был не в лучшем положении. Еще за два года до войны начальник тихоокеанской эскадры доносил об огромном некомплекте в личном составе её. Недоставало: обер-офицеров от 16 до 39% инженер-механиков — от 25 до 29%, кондукторов — до 76%, артиллеристов разных званий — от и до 31%, минеров — от 17 до 20%, машинистов и кочегаров до 16%. Некомплект этот так и не был пополнен к началу кампании.

Не доставало также огромного количества снарядов: к 12" орудиям 50%, к 10" — 100%, к 8" — 13%, к 6" – 83%, к 4,7" — 38%, к 3" — 97%, к 47 мм. — 96%, к 37 мм. — 80%. Недоставало, /41/ главным образом, наилучших и нужнейших сортов снарядов — бронебойных и фугасных, а то, что имелось, было распре­делено совершенно беспорядочно; напр., во Владивостоке не было ни одного 3" снаряда, тогда как для 12" орудий там было 1037 снарядов; между тем, все корабли, вооруженные этими орудиями, находились в Порт-Артуре, где к ним было всего 153 снаряда.

В ужасном положении находились и средства эскадры для по­чинки судов. Единственный док, в который можно было ввести броненосец или большой крейсер, находился во Владивостоке. Но во Владивостоке не было ни одного броненосца. Все же остальные средства для ремонта кораблей обоих портов (Владивостока и П.-Артура), и в мирное-то время могли выполнить лишь половину обыкновенного ремонта ¹.

¹) См. «Рус.-Япон. война на суше и на море». Художеств. Альбом с текстом. Изд. В. Березовского;  вып. V — «Морские действия», очерк, составлен. Н. Л. Кладо.

По экономическим соображениям морского министерства, эскадра наша вообще выходила в море и стреляла очень мало, и потому соединенное плавание и маневрирование её было очень плохо слажено; двухсторонних же маневров, которые только и могли выяснить пригодность тех или иных тактических приемов для эскадренного боя, не производилось вовсе. Ночное плавание, без огней, и разведочная служба были также плохо организованы, и практики в них было очень мало. Система опознавательных сигналов была очень сложна. Единственно, что было в безусловной исправности на наших судах, — это вахтенная служба.¹ Но, по замечанию Н. Л. Кладо, «было бы несправедливо умолчать о том, что среди морских офицеров совершенно отсутствовало военное образование, т.-е. знаком­ство с историей морских войн и развития военно-морского искусства, с морской тактикой и с морской стратегией. Это невежество, по его словам, особенно сильно сказывалось в высшем командном персонале и в составе морского министерства», — и им объясняет г. Кладо то, что недостатки флота, хорошо известные руководителям его, казались им не столь опасными, как это было на самом деле, и потому они не торопились их устранить.

¹)    В частности, для характеристики боевой годности нашего миноносного флота  в Порт-Артуре  к началу  войны, вот данные о состоянии миноносца «Расторопный», — одного из двух миноносцев, несших службу по охране эскадры в роковую для последней ночь с 26-го по 27-ое января 1904 г. Вооружение его состояло из двух минных поворотных аппаратов для мин Уайтхеда, из одного 75-мм орудия, трех 47-мм орудий и боевого прожектора. Ни аппараты, ни одно из орудий испытаны не были. Испытания машины на наибольшую скорость также  не было сделано. Прислуги было мало: из 4-х командиров на лицо был один, из двух трюмных — также один, сигнальщиком был простой матрос, не умевший разобрать ни одного сигнала; машинную и кочегарную команду составляли частью ученики, взятые с других судов эскадры, частью — рядовые матросы. В общем, команда миноносца была настолько малоопытна в управлении машиной и котлами, что матрос, назначенный быть трюмным, не знал, какой кран нужно открыть для приема воды, и принял ее не в цистерну, а в трюм. Но главный недостаток миноносца, совершенно не оправдывавшего свое название, заключался в том, что он не мог иметь пресной воды более, чем на 60 миль плавания и, стало быть, не мог участвовать в продолжительном походе с эскадрою. /42/

Это замечание о флоте следует распространить и на армию, в которой даже корпусные командиры не были подчас знакомы с современной военной техникой и тактикой боя. Только горький опыт Вафангоуского боя научил, напр., ген. Штакельберга, как следует пользоваться современной артиллерией.

О боевой подготовке японского флота мы имеем очень мало данных в литературе. Известно, какой тайной обставляли японцы все, что касалось подготовки к войне и военным действиям, — в особенности флота. И только из опубликованного за границей дневника японского морского офицера Нирутака, командира мино­носца «Акацуки» (в эскаде адм. Того), мы узнаем, что «японский флот всю зиму 1903 года вертелся, как белка в колесе, в открытом море, во всякую погоду, при собачьем холоде», производя ученья и практические стрельбы. Стреляли японцы в этот период так много, что «на последних учениях, — по словам Нирутаки, — старые торпеды стали давать осечку». — «Осечки в серьезном деле лицом к лицу с русскими!» — восклицает он. — «Если бы со мной случилось что-либо подобное, я пустил бы себе пулю в лоб». В результате такой напряженной работы он заносит в свой дневник накануне выхода минной флотилии из Йокосуки в Сасебо 1 февраля 1904 г. нов. ст. (18 января стар. стиля) следующие строки: — «Лучшей команды нечего и желать; люди были толковы еще до при­нятия их на борт, а нынешняя, если можно так выразиться, зим­няя мирная кампания не прошла без пользы. Мы все дьявольски много учились, и нас ничем не удивишь».

Из иностранцев только английскому корреспонденту Сеппинг Райту удалось видеть близко эскадру Того и он свидетельствует о «лихорадочно-энергической деятельности арсенала в Сасебо (глав­ной станции для ремонта и перевооружения судов) и арсенала в Куре (центр постройки новых судов ¹.

¹)   Н. С. Сеппинг Райт — «С адмиралом Того». Описание семимесячной службы под его командой. Изд. В. Березовского, стр. 25—26.

Подводя итоги сказанному, следует признать, что война застала нас неподготовленными. Численность войск была недостаточна, предположения по усилению их не были еще доведены до конца; работа железной дороги, неподготовленной, вследствие незакончен­ности её оборудования, к усиленным перевозкам, не удовлетворяла данным, которые могли бы обеспечить сосредоточение наших /43/ сил; укрепления П.-Артура и Владивостока, в особенности первого, далеко не были закончены; флот не имел того, что иметь ему надлежало; боевая подготовка войск имела существенные пробелы; одушевления войною не было, а уверения дипломатов, что её удастся избежать, не давали возможности ему развиться и вылиться в энер­гичную подготовительную работу; командный персонал не был па должной высоте по своей научной подготовке, воспитанию, боевому опыту, складу духовных сил и физической годности. Наконец, и политическая обстановка нам также не благоприятствовала: войну предстояло вести на чужой, китайской территории, население которой, родственное по племенному своему происхождению с нашим противником, было настроено к нам скорее враждебно, чем друже­ственно; это выразилось тотчас же с открытием военных действий в оживлении деятельности хунхузских шаек по линии железной дороги, которую они неоднократно пытались испортить, и в движении лучших китайских войск ген. Ма из Печилийской провинции на север к р. Ляохе, т.-е. к нашим путям сообщения.

Японцы имели пред нами численный перевес на суше и на море, преобладание в духе, вытекавшее из желания всей нации войны во что бы то ни стало, тщательную десятилетнюю подготовку к ней, и командный персонал, получивший боевой опыт на том же те­атре войны, что давало ему превосходное его знание.

Вот, при какой обстановке и с какими шансами на успех на­чиналось соперничество двух рас за господство в Азии.

План стратегического развертывания нашей армии в случае войны с Японией был выработан окончательно в ноябре 1903 года.

По этому плану, главную массу войск (всего 60 батальонов пехоты, 65 сотен кавалерии, 160 орудий и 2 сапер. батальона), силою до 65 тыс. штыков и шашек, надлежало направить в Южную Манчжурию, сосредоточив главные силы в районе Хайчен—Ляоян и выдвинув авангарды (всего 18 б-нов, 25 сотен и 86 орудий — около 19,000 челов.) к р. Ялу. Гарнизон кр. П.-Артура должны были со­ставлять: 7-я вост.-сиб. стр. дивизия (12 б-нов), 2 б-на креп, артиллерии и 1 саперная рота. Кроме того, для охраны Квантунской обла­сти, а в случае надобности и для усиления крепостного гарнизона, назначался 5-й вост.-сиб. стр. полк (2 б-на), 2 запасных б-на, 1 сотня казаков и нештатная 57-мм батарея в 6 орудий. Гарнизон кр. Владивосток должны были составить: 8-я вост.-сиб. стр. дивизия (8 батальонов), 2 б-на креп. артиллерии, 2 саперные роты и 1 мин­ная рота. На Южно-Уссурийском театре войны, в районе Раздоль­ное—Посьет, предполагалось сосредоточить вторые бригады 31-й и 35-й пех. дивизий, сформировав из них отдельную сводную дивизию при 24 орудиях, кроме Посьетской нештатной батареи (8 ор.) /44/ и Новощевской минной роты. Гарнизон Николаевских укреплений (на Амуре) составляли 1 креп. пех. б-н, 1 креп. арт. рота и 1 мин­ная рота.

В основание этого плана принято было заключение начальника временного морского штаба Наместника, контр-адмирала Витгефта, что «при настоящем соотношении сил нашего и японского флота возможность поражения нашего флота не допускается; раз же, что наш флот не разбит, высадка японцев в Инкоу и в Корей-ском заливе немыслима».

Именно вследствие этого преувеличенного мнения о непобеди­мости нашего тихоокеанского флота, для обороны Квантуна и Порт-Артура и признано было первоначально достаточным 16-ти б-нов.

В частности, план военных действий нашего флота был вы­работан еще в 1901 году, и хотя впоследствии он неоднократно подвергался обсуждению и пересмотру, но сущность его оставалась, все той же. По этому плану флот наш, господствуя в Печилийском заливе, в Желтом и Южно - Корейском морях, должен. был препятствовать высадке неприятельских войск в Чемульпо или в устьях р. Ялу и тем дать возможность нашей армии, сосре­доточившись в Мукдене и Ляояне, двинуться к Корейской гра­нице для преграждения неприятельского вторжения в пределы Манчжурии. Для успешного решения этой задачи главные силы нашего флота, имея базой П.-Артур, должны были преградить путь неприятельскому флоту в Желтое море для высадки десанта на западном побережье Кореи, а второстепенные — имели целью отвлекать часть неприятельского флота от Печилийского и Корейского бассейнов. Для этого во Владивостоке был оставлен самостоятельный крейсерский отряд, который должен был действовать в тыл неприятелю, угрожать его сообщениям, преследовать его транспорты и коммерческие суда и производить нападения на малоукрепленные пункты японских берегов.

В общем ход войны представлялся ген.-адъютанту Куропаткину в следующем желательном виде:

«План войны должен быть очень простой», — писал он во всеподданнейшей записке, от 2 февраля 1904 года, — 1) борьба флотов за главенство на море; 2) десант со стороны японцев и противодействие ему; 3) оборонительные действия с широким развитием партизанских действий до сбора значительных сил; 4) переход в наступление и вытеснение японцев сперва из Манчжурии, а потом из Кореи, и 5) десант в Японию, разбитие территориальных войск, борьба с народным восстанием, овладение столицами и особою императора».

План японцев был повторением их плана войны с Китаем в 1894 году и заключался в следующем: 1) захват господства на море; 2) захват Кореи для обеспечения операционной линии и устройства /45/  промежуточной базы для флота и армии; в частности, овладение Фузаном и Мозампо, для совершенного обеспечения операционной линии закрытием Корейского пролива, и овладение Гензаном, Че­мульпо, Цинампо и устьем Ялу — для сокращения операционной линии устройством промежуточных баз; 3) переход чрез р. Ялу и за­нятие Фынхуанчена для прикрытия Кореи и обеспечения операции против Артура; 4) высадка у Бицзыво и операции против Квантуна и Инкоу — с одной стороны, и Хайчена — с другой; 5) высадка у Дагушаня и операции против Хайчена для захвата железной дороги и, наконец, 6) операции против Ляояна для поражения русской армии.

В соответствии с этим планом японцами были образованы 4 армии: 1-я — для захвата Кореи, 2-я и 4-я —для захвата железной дороги, и 3-я — для овладения П.-Артуром. Начать военные действия на суше должна была 1-я армия, под начальством ген. Куроки, численностью до 60 тыс. Она должна была, высадившись в Корее, оттеснить наши авангарды от р. Ялу и занять стратегическую позицию у Фынхуанчена на фланге путей от Ляояна к П.-Артуру, с целью обеспечить высадку остальных армий на Ляодунском по­луострове у Бицзыво и Дагушана.

Для обеспечения десанта 1-й армии, главная эскадра, под на­чальством адм. Того, в составе 20 броненосцев и крейсеров, с отрядом миноносцев должна была действовать против П.-Артура и уничтожить или заблокировать в нем эскадру адм. Старка. Дру­гая эскадра, из 6 крейсеров и 8 миноносцев, под командой адм. Уриу, должна была конвоировать десант, предназначенный для овладения столицей Кореи — Сеулом, захватить стоявшие в гавани Се­ула — Чемульпо наши суда («Варяг» и Кореец») и занятием позиции к северу от Сеула прикрыть дальнейшую высадку японской армии.

Сопоставляя эти планы, приходится сказать, что наш «очень простой» план хотя и предусматривал даже высадку в Японию, захват японских столиц и микадо, в сущности своей сводился, однако, всего лишь к сосредоточению значительных сил, что на­долго предопределяло оборонительный характер действий и отдавало инициативу их в руки противника; план же японцев, не имея в виду соответственно далеких географических целей, наступа­тельный по существу, проникнут был крайней осторожностью и методичностью, несмотря на исключительно благоприятную для них обстановку.

Принятое японцами решение обеспечить успех своих первых операций начатием их внезапно, еще более отдавало в их руки инициативу военных действий, являющуюся одним из крупных факторов успеха.

Осуществление этих планов выпало на долю: с нашей сто­роны — ген.-адъют., адм. Е. И. Алексеева, со званием главнокомандующего, /46/ ген.-адъют. А. Н. Куропаткина — с правами командующего Манчжурской армией, и в.-адм. С. О. Макарова — с правами коман­дующего флотом, при чем оба этих последних лица были названы «самостоятельными и ответственными главными начальниками», — а со стороны Японии на долю маркиза Ойяма.

О мало известной дотоле личности последнего стоит сказать не­сколько слов. В японско-китайскую войну он командовал армией, действовавшей против П.-Артура, и взял его открытым штурмом. После этой войны он был начальником генерального штаба. Основанием для избрания его на эту должность, по словам сэра Яна Гамильтона, послужили честность, большая личная популярность и влияние клана Сатсума, к которому он принадлежит, «Великий маркиз», как зовут его в Японии, произвел на Гамиль­тона впечатление скорее «tries grand seigneur'a» — «с широкими по­литическими связями, чем человека, который хотя бы на минуту хотел казаться необыкновенно старательным ученым и профессиональным военным». — «У нас имеются сотни более образованных, совершенных и знающих офицеров, которые могли бы за­нять место Ойямы», — говорил о своем главнокомандующем сэру Гамильтону один из японских офицеров, — «но они не будут Ойямой.» Из ряда других генералов Ойяму выделяла непоколе­бимая твердость характера при достижении намеченной цели, —твер­дость, «исключительная даже для японца», как горделиво заявляли сэру Гамильтону сами японцы.

Как раз обратное говорили у нас о ген. Куропаткине, считая его самым образованным, совершенным и знающим офицером и потому самым подходящим вождем нашей армии в начинавшейся войне. И только скептики и остряки, вроде Драгомирова, спраши­вали, говорят: — «А кто же будет при нем Скобелевым?».

Что касается адм. Алексеева, то его боевой опыт определялся руководством им нашими войсками при усмирении восстания боксеров в 1900 году. Среди своих подчиненных он пользовался большим уважением и авторитетом — за твердость воли, огромную трудоспособность, ясное понимание сложных обстоятельств и госу­дарственный ум. К сожалению, все эти положительные качества были парализованы теперь тем распределением власти на театре войны, которое бар. Теттау называет «своеобразным и не вполне ясным», — и вследствие которого «помощник его, к-щий армией то прямо сносился с Петербургом, то считал нужным испрашивать указаний гл-щего, то доносил ему о своих распоряжениях post factum.

Театр  войны  охватывал  огромное  пространство между Владивостоком, Харбином, Порт-Артуром и Сеулом, заключая в себя /47/ Уссурийский край, о-в Сахалин, Манчжурию, Ляодунский полуостров и Корею.

Реками Сунгари, Уссури, Амуром и Ялу район этот делится на две части: Приморскую область, Южно- Уссурийский край и Ко­рею — с одною стороны; Манчжурию и Ляодун — с другой. Так как последняя по своей заселенности, культурности и топографическим условиям наиболее благоприятна для развития военных опе-раций, и на ней сосредоточены были главнейшие цели действий японцев, которым принадлежала инициатива их, — кр. П.-Артур, главные силы русской тихоокеанской эскадры и русская армия, — то есте­ственно, что она и стала ареной борьбы за господство на Д. Востоке. К тому же, обладание Манчжурией само собою обеспечивало японцам обладание и Ляодуном, и Кореей.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Начало войны.

П.-Артур — Тюренчен — Цзиньчжоу.

 

На тайных совещаниях членов высшего японского пр-ства, происходивших 21-го, 22-го и 23-го января 1904 г., решено было начать военные действия, без объявления войны, внезапным нападением на порт-артурскую эскадру и на отдельные её суда ¹.

¹) Также, без объявления воины, Япония начала военные действия против Китая в 1894 году, атаковав своей эскадрой, около Чемульпо, китайские военные суда и транспорты, везшие войска в Корею.

Для сохранения этого решения в тайне прервано было всякое сообщение Токио и Сеула с внешним миром: телеграф перестал действовать, корреспонденция, адресованная нашим дипломатическим представителям в Корее и Японии, перехватывалась японцами, а 23-го января ими же был захвачен в море и пароход на­шего Добровольного флота «Екатеринослав».

На следующий день, 24-го, в Японии была объявлена мобилизация, а 25-го рано утром, эскадра адм. Того (6 броненосцев, 14 крейсеров и 26 миноносцев) вышли из Сасебо в море.

«Куда мы идем, никому неизвестно», — записал в своем дневнике знакомый уже нам командир «Акацуки», Нирутаки. — «Сигналов еще не было, и все следуют за флагманским кораблем. Но судя по курсу, мы идем к П.-Артуру. Ход держим самый малый. Погода холодная, море сердитое. В Сасебо я слышал, что мы не будем объявлять войны, так как это совершенно непонятный глупый европейский обычай. Я заранее радуюсь смерти каждого русского, так как ненавижу эту нацию; она одна мешает величию Японии».

Одновременно с эскадрой адм. Того двинулась к Чемульпо и эскадра адм. Уриу (6 крейсеров и 8 миноносцев), конвоируя транс­порты с войсками 1-й армии (Куроки). /48/

26-го января, в 18-ти милях от Артура, эскадра адм. Того встретила английский пароход, вышедший из Артура в 5 ч. вечера того же дня и увозивший оттуда японцев, спешно ликвидировавших свои дома и распродавших за бесценок свои товары и имуще­ство. По признанию сопровождавшего их японского консула, опубли­кованному потом в газетах, на этом же самом пароходе выехал из Артура и японский шпион, штаб-офицер, переодетый пароходным слугою. Он перешел на борт флагманского корабля «Миказа» и сделал адм. Того подробный доклад обо всем, что видел в П.-Артуре, — о расположении русской эскадры, о состоянии её боевой готовности и о мерах её охранения. На представленном им адми­ралу плане п.-артурского рейда было точно указано, где какое рус­ское судно стояло. С этого плана быстро были приготовлены копии, и затем на флагманский корабль были созваны командиры всех судов миноносной флотилии.

— Господа,—сказал им Того, — вы должны сегодня же вечером или сейчас же после полуночи напасть на русскую эскадру в П.-Артуре и Дальнем. Говорят, враг не подготовлен встретить наше нападение, так как ждет объявления войны с нашей стороны. Но я советую не доверять этому вполне.

И дав ряд указаний, как обеспечить успех этой атаки, Того закончил свою речь словами: «Нападение должно быть произведено во всяком случае. И помните: на войне выигрывает тот, кто смело атакует».

Наша порт-артурская эскадра стояла в это время на внешнем рейде, выстроенная в три линии: северную (считая от запада к востоку) составляли: «Петропавловск», «Полтава» и «Севастополь», среднюю — «Пересвет», «Победа», «Ретвизан» и «Цесаревич» и южную — «Ангара», «Диана», «Паллада», «Баян» и «Аскольд». Севернее эскадры, отдельно, под берегом, стояли «Новик», «Боярин» и «Гиляк».

Эскадра выведена была из внутреннего рейда на внешний еще 18-го января — «дабы быть в готовности к немедленному исполнению всякого поручения». Для охраны её ежедневно назначались: два крейсера — в  дежурство под парами, два корабля — для освещения рейда прожекторами и распознания подходящих судов, два мино­носца — для крейсерства в море на 20 миль от эскадры, и одна ка­нонерская лодка — для крейсерства на 10 миль. Согласно инструкции, объявленной по эскадре 19-го января, ежедневно вечером прекра­щалось сообщение судов с берегом, корабли приготовлялись по сигналу к отражению минной атаки, а по спуску флага вся судовая артиллерия, кроме башенной, заряжалась, и прислуга одного борта оставалась на всю ночь при орудиях. Не было лишь заграждающего бона, спуска на ночь предохранительных от мин сетей, да штан­говые огни оставались на ночь открытыми во избежание столкновений /49/ в темноте с двигавшимися по рейду частными судами. Однако именно это-то все и делало нашу эскадру уязвимою и отчетливо ви­димою для противника целью.

Начальник эскадры, в.-ад. Старк ясно это сознавал и, считая ее при таких условиях недостаточно обеспеченной, 26-го января подал наместнику рапорт, в котором просил указаний по охране эскадры на ночь и о разрешении посылать для наблюдения за япон­скими судами к о-вам Клиффорд и Шантунг по два быстроход-ных крейсера.

Не желая ослаблять эскадру высылкой судов для дальнего крей­серства, адм. Алексеев в тот же день (26-го января) положил на этом рапорте резолюцию: — «Пока высылать по одному крейсеру, начав с 28-го января». Другие же мероприятия по охране эскадры, он поручил выработать особому совещанию под предсе-дательством самого адм. Старка. Не теряя времени, последний собрал это совещание в тот же вечер, 26-го января, на своем флагманском корабле «Петропавловск». Оно началось в 8½ ч. веч. и окончилось в 11-ть. Теперь для нас безразлично, какие именно меры были проектированы на этом совещании для охраны эскадры¹. Все было теперь уже поздно — и в этой запоздалой поспешности была злая насмешка рока.

¹) Журнал этого совещания погиб вместе с «Петропавловском», на ко­тором хранился.

Покидая после совещания «Петропавловск», начальник морского штаба Наместника, к.-адм. Витгефт уверенно сказал провожавшим его лицам: — «А все-таки войны не будет!» — Но он не успел еще доехать на своем катере до берега, как за его спиною, на только что покинутом им спокойном рейде, раздался гром минных взрывов и грохот орудий.

Война уже началась.

Для атаки нашей эскадры японская минная флотилия была разделена на два отряда: 10 миноносцев были направлены к мысу Ляотешань для атаки правого фланга нашей эскадры и 8 — к Талиенвану, для атаки левого фланга.

«Ночь была темная, но ясная, — прекрасная ночь для атаки», — пишет в своем дневнике Нирутаки. —«Ярко светил огонь маяка. Весь город горел огнями, и светящиеся точки указывали местонахождение эскадры».

Японские суда шли без огней, и только на судне начальника флотилии, при самом подходе к рейду, были зажжены «на всякий случай» огни — красный и белый, — «известный нам сигнал русских судов, желающих зайти в Артур», — признается Нирутаки.

Все увеличивая ход, бесшумно и незримо неслись японские мино­носцы на нашу эскадру. /50/

Было 35 минут 12-го часа ночи, когда командир «Ретвизана» кап. I р. Щенснович проснулся в своей каюте от сильного сотрясения всего корабля. Электрическое освещение погасло и не действовало. На верху били тревогу — «отражение минной атаки», — и по первым же звукам этого сигнала открыт был огонь с броне­носца. Хотя в момент нападения на корабле не спало всего лишь около 100 чел., но все — и офицеры и матросы —моментально оказа­лись на своих местах. Щенснович выскочил наверх и, получив доклад вахтенного начальника, что в корабль попала мина, приказал разводить пары и подвести под пробоину парус, а освещение перевести на котловые динамомашины. Так как корабль сильно кренило, то были затоплены для выпрямления его правые па­тронные погреба, а когда машины были готовы, «Ретвизан» снялся с якоря и пошел в гавань. Но нос его все более опускался в воду и, не дойдя до гавани, броненосец приткнулся к берегу в проходе и долго стоял здесь, отражая своим огнем попытки японцев загородить проход брандерами.

На «Цесаревиче» вахтенный офицере заметил подходящие японские миноносцы раньше, чем они успели выпустить мины, и дал сигнал к отражению минной атаки. Огонь был тотчас же открыт и поднял на корабле всех на ноги. Японские миноносцы не шли, а летали, и были уже так близко — в интервале между «Цесареви-чем» и «Аскольдом», — что командир первого судна, кап. I р. Григорович приказал стрелять по ним из пулеметов. Но японский миноносец дошел все-таки до цели и выпустил мину. От взрыва её на корабле погасло электричество, и судно, содрогнувшись, пова­лилось на правый борт, а затем стало крениться на левый. Но ожесточенная стрельба не умолкала с броненосца, а во всех котлах его разводились пары. Пока это делалось, «Цесаревич» был атакован вторично. Мины прошли на этот раз под кормою. Через 40 мин. после взрыва машина была готова, — и броненосец, имея крен 17⁰, управляясь одними машинами, так как руль не действовал, и рулевое отделение было залито водой, — пошел в га­вань и здесь, в узком проходе, занятом уже «Ретвизаном», проскакивая мимо него, «рыскнул» сильно в сторону и также приткнулся к отмели, на которой и пробыл до 2-х часов следующего дня. По дороге броненосец был атакован в третий раз, но отбил атаку огнем.

Кроме «Ретвизана» и «Цесаревича», была еще атакована «Паллада» и также потерпела аварию.

Остальные суда эскадры поддерживали своим огнем атакован­ные корабли, а крейсер «Новик», по сигналу адм. Старка, бросился было даже в погоню за японскими миноносцами, уходившими с рейда после атаки, но не догнал их. Молчали только береговые батареи крепости, не имевшей никакой административной связи с /51/ флотом. Здесь полагали, что на рейде происходит ночной маневр эскадры. Только через 1½ часа после начала минной атаки, с Зо­лотой горы был подан крепости сигнал тревоги, войскам гарнизона приказано было немедленно занять места по диспозиции, сухо­путному фронту крепости начать вооружаться, а батареям береговой обороны быть в полной готовности к бою.

В результате этой атаки у нас были выведены из строя два броненосца и один крейсер, убито 2 нижних чина, ранено 8 и утонуло 5. Японцы потеряли не менее двух миноносцев.

Если эта катастрофа не приняла больших размеров для нас, то это надо объяснить только бдительностью вахты на судах и рас­торопностью офицеров и матросов.

«Надо отдать справедливость», — замечает в своем дневнике Нирутаки, атаковавший со своим «Акацуки» «Палладу», — «если они (русские) и не были на чеку, то не растерялись и с быстротою молнии заняли свои посты. В одну минуту пушки были заряжены и прожек­тора поставлены».

Около 11-ти часов утра 27-го января, японский флот снова появился перед крепостью и открыл по ней огонь. Ему отвечали наши батареи вместе с эскадрой, которая, будучи теперь ослаблена на три боевые единицы, не решилась принять бой в открытом море. Этот артиллерийский поединок продолжался около часа. Выяснив результат ночной атаки своих миноносцев и выведя у нас из строя еще один броненосец («Полтава») и два крейсера («Аскольд» и «Новик»), Того отошел. Мы потеряли в этот день: на эскадре: ранеными — 5 офицеров, убитыми: нижних чинов — 14 чел. и ранеными — 69 чел.; в гарнизоне: нижних чинов убитыми — 1 чел. и ранеными — 6 чел.

В то время, как эскадра адм. Того шла к П.-Артуру, эскадра адм. Уриу двигалась к Чемульпо. В 4 ч. дня 26-го января она встретила вблизи этого порта нашу кан. лодку «Кореец», посланную нашим посланником в Сеуле, г. Павловым, в П.-Артур с донесением о положении дел в Корее. Японская эскадра обстреляла «Корейца», и он вернулся на Чемульпский рейд. Ночью с подошедших японских транспортов высадилось около трех тысяч солдат, которые и заняли Сеул. Утром 27-го января командир крейсера «Варяг», кап. I р. Руднев, получил от адм. Уриу официальное уведомление о начале враждебных действий и приглашение покинуть рейд до полудня, под угрозой, в противном случае, атаковать русские суда на рейде. Извещение об этом предложении получили от Уриу и командиры иностранных судов, стоявших в Чемульпо.

— Я буду стрелять в того, кто первый откроет огонь на нейтральном рейде, — ответил на это японскому морскому офицеру ко­мандир английского судна «Тальбот». /52/

         — Как, и в нас? — изумился японец.

         — Мне все равно, — резко возразил ему англичанин.

Хотя выход из порта грозил нашим судам неравным боем, Руднев все же принял этот вызов и вместе с «Корейцем» вышел в море. Пред величием его подвига забыты были все политические комбинации и счеты, и все иностранные корабли проводили наши суда, шедшие на верную гибель, гимном «Боже, царя храни». На предложение, сделанное Уриу сигналом, сдаться, Руднев ответил молчанием. Тогда японская эскадра открыла по нашим судам жесточайший огонь. Японцы так торопились потопить быстроходный «Варяг», так боялись, что он прорвется и уйдет, что начали стрелять, едва он показался у выхода из гавани. Если бы они дали ему отойти дальше в море, ему труднее было бы вернуться на рейд. Теперь «Варягу» скоро пришлось это сделать, так как «Кореец», следовавший за ним, не мог развить той же скорости. Бросить его одного, на добычу японцам, Руднев не хотел и, выдержав короткий бой, в течение которого на «Варяге» были убиты 1 офицер (мичм. гр. Нирод) и 33 матроса и ранено 3 офицера и 70 чел. ма­тросов, а сам он контужен в голову, — вернулся с «Варягом» и «Корейцем» на рейд, где и затопил оба судна ¹.

¹) Взрыв «Варяга» был опасен для других, стоявших на рейде судов.

Вечером того же дня японский посланник при корейском дворе потребовал аудиенции у корейского императора, был им принят и заявил, что отныне Корея будет находиться под управлением Японии. Безвольный и бессильный повелитель страны «Утреннего спокойствия» не протестовал. Он намеревался было бежать в нашу миссию, чтобы оттуда перебраться на французское судно. Но попытка эта не удалась. Его дворец зорко стерегли английские и японские патрули. Его дворцовая стража бежала в горы. И он покорился своей участи. Таким образом, Корея, как база, была японцами себе обеспечена.

27-го января издан был Высочайший манифест, объявлявший населению Империи, что Наместнику Е. И. В. на Дальнем Востоке повелено «вооруженною силою ответить на вызов Японии». В манифесте говорилось, что «были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Д. Востоке»; что «в сих миролюбивых целях изъявлено было согласие на предложенный японским правительством пересмотр существующих между обеими империями соглашений по корейским делам», но что Япония, «не выждав даже получения последних ответных предложений» нашего правительства, разорвала дипломатические сношения с Россией и начала военные действия.

Микадо же в своем манифесте, опубликованном в Токио лишь 29-го января, напротив, возлагал ответственность за войну на Россию. /53/

«Россия — объявлял он своему народу, — ни разу не пошла на­встречу нашим предложениям в духе примирения и умышленными проволочками старалась затянуть улажение этого вопроса (о непри­косновенности Кореи). Заявляя о своем желании поддерживать мир, она, с другой стороны, усердно готовилась к войне на суше и на море, стараясь, таким образом, выполнить свои эгоистические планы. Мы, — говорилось далее в этом манифесте, — «никоим образом не можем поверить тому, что Россия с самого начала переговоров была воодушевлена серьезным и искренним желанием мира. Она отклонила предложения нашего правительства. Независимость Ко­реи в опасности. Это угрожает жизненным интересам нашей Империи».

27-го января объявлена была мобилизация войск Д. Востока. Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии, назначен был ген.-адъют. адм. Алексеев; во временное командование Манчжурской армией вступил ген.-лейт. Линевич, а 8-го февраля командующим ею, в качестве самостоятельного и ответственного начальника, назначен был ген.-адъют. Куропаткин.

Пунктом сосредоточения главных сил нашей армии (собственно Ляоян—Хайченской группы их) был избран Ляоян, к которому 3-го февраля и сосредоточились части 3-й вост.-сиб. стр. дивизии. Как ни мал числом был этот отряд (7½ б-нов, 4 сот. и 22 ор.), но присутствие его имело важное значение: китайская администрация не посмела открыто проявить враждебное к нам отношение. А что расположение к этому было, свидетельствует факт обнаружения в некоторых местностях Манчжурии особого «объявления (о войне Велико-Цинского государства штаба Манчжурских войск Чжунь-И», датированного 18-м февраля ст. ст. 1904 г. В объявлении этом спрашивалось: — «Когда же найдутся люди, благородные, пылкие и выдающиеся, которые в глубокую ночь, отточив мечи и штыки, отомстят врагам Дай-Цинского государства?!»

«Арендуя три восточные провинции», — говорилось в нем да­лее, — «Россия распевала о всеобщем мире и заявляла, что она забо­тится о защите интересов всего Дай-Цинского государства. Слова её были прелестны и заявления — прекрасны. Кто же мог тогда по­думать, что она будет такая лютая, как теперь. Кто мог подумать, что после года И-нэй (1895 г.) русские люди станут многократно пользоваться нашим упадком»... и т. д. ¹.

¹) Цитируем по официальному переводу этого документа на русский язык.

Воззвание кончалось призывом «непоколебимых в исполнении долга и горячо принимающих к сердцу общественное дело людей» воспользоваться случаем, взяться за оружие, изгнать русских, «врагов Великих Цинов» и отплатить им «за копившуюся годами обиду». /54/

Сорокатысячный корпус китайского генерала Ма, стоявший в окрестностях Синминтина, внушал нам в это время серьезные опасения, и, на случай открытия Китаем враждебных действий против нас, сформирован был небольшой Ляохейский отряд (3½ роты, 6 сот. и 4 ор.), который должен был разрушить важнейшие сооружения на железной дороге Инкоу-Синминтин при первой же попытке Ма захватить их.

  Вместе с тем организовано было наблюдение за побережьем Корейского и Ляодунского залива, для определения пунктов высадки неприятеля и разведки количества японских войск, высаживающихся в Корее, и путей их наступления.

Эта последняя задача возложена была на передовой конный от­ряд ген.-м. Мищенко, в составе Отдельной Забайкальской каз. бри­гады, 1-й Забайкальской каз. батареи и охотничьей команды 15-го вост.-сиб. стр. полка. 28-го января одна сотня этого отряда двину­лась к границам Кореи; 1-го февраля туда высланы были три офи-церских разъезда, и следом за ними в Корею вступил весь отряд. 6-го февраля его разъезды захватили в Ичжу японского майора и пять солдат, наблюдавших за переправами на р. Ялу, а 15-го февраля, под Пеньяном, произошла первая встреча наших разъездов с японскими. Она вызвала в Пеньяне сильную тревогу, свидетельствовавшую, что наступления наших войск в Корею не ожидали. Это было важное обстоятельство, которое могло бы, вероятно, сильно спутать все расчеты японцев и передать инициативу действий в наши руки. Но им не воспользовались и этого первого маленького с виду, но, важного по своему значению успеха не только не исполь­зовали и не развили, но свели его к нулю. 18-го февраля ген. Ли­невич, считая выдвинутое положение отряда ген. Мищенко опасным, приказал ему отойти назад в Ичжу, на Ялу, наблюдая впереди лежащую местность лишь разъездами.

Очевидно, ген. Линевич боялся лишиться конницы в самом начале войны. Но главнокомандующий, адм. Алексеев, этих опасений не разделял и, узнав о потере соприкосновения с противником, приказал Линевичу немедленно двинуть конный отряд вперед и предписать ему более решительный образ действий.

26-го февраля отряд снова двинулся в глубь Кореи, Но за это время обстановка уже сильно изменилась и, конечно, не в нашу пользу. 12-го февраля в гор. Аньчжу не было еще ни одного японца, а 3-го марта он был уже занят трехтысячным японским отрядом, и, стало быть, теперь мы не могли продвинуться далее этого пункта. Теперь мы всюду уже натыкались на японцев. Головные отряды их находились уже на правом берегу Пакченгана, их разъезды доходили до Касана, а главные силы, высадившись в Цинампо и Сеуле, шли к Пеньяну и далее — на Унсан и Канге. /55/

Все эти сведения и считая задачу разведки посильно выполненною, ген. Мищенко хотел уже отходить за Ялу, когда получил от ген. Линевича выражение сожаления, что он не «потрепал» японцев. Тогда ген. Мищенко снова повернул свой отряд обратно и 15-го марта атаковал корейский городок Чончжю, заня­тый, по слухам, 4 японскими эскадронами.

Это был наш первый смелый, «хороший» бой, в сущности своей бесполезный, так как новых данных о противнике он нам не дал, а только подкрепил уверенность, что в окрестностях Чончжю, Аньчжу и Пеньяна сосредоточивается 1-я японская армия.

Так как в то же время отряд, выдвинутый из Владивостока в Северную Корею нигде противника не обнаружил, то стало ясно, что ближайшею целью действий японской армии, высадившейся в Корее, было наступление к Ялу, форсирование переправы через эту реку и дальнейшее развитие операции на Манчжурском театре.

Перевозка и высадка войск армии Куроки прикрывалась эскадрой адм. Того, который, для обеспечения этой операции, сделал ряд попыток заблокировать наш флот в П.-Артуре. 11-го февраля, ночью, он направил на «Ретвизан», севший на мели в проходе и его стороживший, 4 парохода-брандера, которые должны были его взорвать и затопиться сами в проходе. Но брандеры были разбиты огнем «Ретвизана» и приморских батарей крепости, не дойдя до цели. В следующую ночь Того повторил эту попытку, но также безуспешно. Тогда, 26-го февраля, он попытался уничтожить наш флот бомбардировкой, но и она не достигла цели.

В то же время, в конце февраля, для обеспечения перевозки японской гвардии на театр войны, к Владивостоку вышла эскадра адм. Камимуры в составе 8 крейсеров, чтобы парализовать возмож­ную опасность со стороны нашей владивостокской эскадры. Послед­няя уже выходила, было, в море, в начале февраля, для крейсерских операций, но застигнутая штормами, вернулась назад, уничтожив лишь один японский пароход у Сунгарского пролива. Теперь она была опаснее порт-артурской эскадры, которая не могла пред­принять активных действий, так как пять судов её чинилось после повреждений, причиненных ей ночной атакой миноносцев и боем 27 января.

22 февраля эскадра Камимуры бомбардировала Владивосток. Кре­пость не отвечала, — и японская эскадра ушла.

Центр тяжести военных действий на море снова перенесся к П.-Артуру.

9-го марта эскадра адм. Того снова появилась перед ним. На этот раз, навстречу ей вышла наша эскадра, готовая принять бой под прикрытием приморских батарей крепости. Японцы были по­ражены этим обстоятельством и уклонились от открытого состязания; /56/ они ушли за массив Ляотешаня и, будучи там неуязвимы выстрелами наших крепостных орудий, открыли перекидную стрельбу по городу, крепости и внутреннему рейду. Но к новому удивле­нию японцев, им стали отвечать чинившиеся еще в восточном бассейне «Ретвизан» и «Цесаревич» и так метко, что японцы быстро ушли и оттуда ¹.

¹)  Стрельба «Ретвизана» и «Цесаревича» была подготовлена заранее и кор­ректировалась с наблюдательного пункта близ маяка на Ляотешане.

Всем этим наша порт-артурская эскадра обязана была энергии и отваге нового командующего флотом в Тихом Океане, вице-адм. С. О. Макарова.

Он прибыл в П.-Артур 24-го февраля и поднял свой флаг на быстроходном крейсере «Аскольд». — «В этом сразу сказалось что-то ободряющее», — пишет в своих воспоминаниях о «страдных днях П.-Артура», г. П. Ларенко; — сам адмирал не искал спасения за толстой броней и под прикрытием Золотой горы, а перешел на легкий крейсер, стоявший как раз против входа в гавань, — будто стал сразу на страже и готов был защищать эту гавань. Это по­няли все и вздохнули облегченно».

Это был творческий, пытливый ум, отважная душа, ненасытно жаждавшая труда и подвига, талантливая, разносторонне-гибкая на­тура не только моряка, но и общественного деятеля, отдававшаяся каждому делу беззаветно, самоотверженно, «всей полнотой душевных сил». Ученый моряк, изобретатель и писатель, Макаров в то же время верил, что —

Сила флота не в громадах,

Не в бронированных «армадах», —

Сила в духе и в сердцах.

И потому, прибыв в Артур, он, своими решительными требованиями энергической работы от всех, своею проповедью необхо­димости активной деятельности флота и примером личной энергии, отваги и личного труда, сразу поднял дух эскадры, упавший после ряда неудач первых дней войны: выбытия из строя 3-х судов после внезапной атаки японских миноносцев 26-го января; выбытия из строя 2-х судовъ после боя 27-го января; гибели минного транспорта «Енисей» 29-го января при постановке им минного заграждения и гибели «Боярина» 30-го января в Талиенванской бухте.

«За короткое время пребывания Макарова в Артуре», — читаем мы в дневнике г. П. Ларенко от 13 марта, — «им вооружены даже все катера. Деятельность в порту стала кипучей, в штабе адмирала разрабатываются всевозможные проекты дальнейшей борьбы. Всюду царит воодушевление и уверенность в успехе».

Японцы это поняли, почувствовали и жаждали только одного — гибели Макарова. /57/

Вот, какие откровенные признания находим мы в знакомом уже читателям дневнике Нирутаки, командира «Акацуки»: — «Как переменилось положение вещей с тех пор, как Макаров принял командование!» —восклицает он. — «Дать генеральное сражение неиз­бежно, как бы мы при этом ни рисковали, иначе русские со дня на день будут становиться все решительнее, опытнее и опаснее...»

И действительно, наша эскадра стала постепенно переходит к активному образу действий. Она выходила в море и удалялась на значительное расстояние от крепости; миноносцы наши все время держались в море и смело вступали в бой с неприятельскими; подчас они геройски гибли сами, как, напр., «Стерегущий» и «Страш­ный», но и губили врага. Новая попытка японцев заградить, нашей эскадре выход из гавани брандерами снова им не удалась.

Близилось уже время, назначенное для высадки в Ляодун 2-й и 3-ей японских армий, а между тем нельзя было ожидать теперь» что она произойдет так же беспрепятственно, как и высадка 1-й армии. И вот, адм. Того прибегнул к новому приему борьбы: он стал разбрасывать по ночам в море, перед крепостью, мины.

31-го марта утром наша эскадра вышла из гавани на поддержку своим миноносцам, возвращавшимся с боем из ночного крейсерства. За миноносцами гналась вся японская эскадра. На этот раз она, по-видимому, готова была принять бой. Желая завлечь неприятеля под огонь наших приморских батарей. Макаров приказал эскадре отходить назад. При этом движении бр. «Петропавловск», на котором находился и сам командующий нашим флотом, наткнулся на одну из разбросанных японцами мин, — взорвался и погиб вместе с адмиралом, его штабом, известным художником В. В. Верещагиным и почти всем его экипажем. Чудом уцелели немногие, в том числе Е. И. В. Великий Князь Кирилл Владимирович и командир броненосца, кап. I р. Яковлев.

Нирутаки, наблюдавший с своего «Акацуки» гибель русского судна, отразил в своем дневнике затаенную мечту каждого японца в это время: — «Был бы лишь убит адм. Макаров. Это для нас главное».

И эта мечта их сбылась.

Наша Порт-Артурская эскадра вернулась к тому бездействию, из которого на короткий срок ее вывел Макаров. Новый же командующий флотом, вице-адм. Скрыдлов, за все время кампании ничем себя не проявил. И никто уже более не оспаривал у япон­цев их господства на море.

2-го апреля эскадра Того в третий раз бомбардировала П.-Артур, но и эта бомбардировка не дала им существенных результатов; японская эскадра отошла, — и под П.-Артуром временно на­ступило затишье. /58/

В крепости спешно достраивали неоконченные форты, батареи и укрепления, возводили новые и укрепляли передовую Цзиньчжоускую позицию. Для усиления гарнизона крепости решено было перевести на Квантун из Инкоу 15-й вост.-сиб. стр. полк и из Гирина — 16-й полк; таким образом, здесь сосредочилась вся 4-я вост.-сиб. стр. дивизия (ген.-м. Фок). Спешно также подвозили в крепость живой скот, консервы и другие запасы продовольствия. 14-го марта в П.-Артур прибыл вновь назначенный комендантом его ген.-лейт. Смирнов, а 15-го марта прибыл в Ляоян к армии и давно ожидавшийся ею ген. адьют. Куропаткин.

К этому времени в районе сосредоточения армии, в Южной Манчжурии, собрано было 59 б-нов, 39 эск. и сот. и 140 орудий. Войска эти были расположены следующим образом:

Южный отряд, под начальством ген.-лейт. Сахарова ¹ (20 б-нов, 6 эск. и 54 ор.) расположен был в районе Хайчен—Дашичао—Инкоу-Гайчжоу.

¹)  С приездом ген. Куропаткина занял пост начальника штаба Манчжур­ской армии, а Южным отрядом стал командовать ген. от кав. бар. Штакельберг.

Восточный авангард, под командой ген.-м. Кашталинского (8 б-нов ¹, 24 ор., 8 гор. ор. и 8 пулеметов) выдвинут был к р. Ялу, в районе Шахедзы—Тюренчен—Фынхуанчен.

¹) 3-я вост.-сиб. стр. дивизия.

Конный отряд ген.-м. Мищенко (18 сот. и 6 ор.) действовал еще в Северной Корее; к нему причислены были 5 сот., наблюдавшие за побережьем Корейского залива от Дагушаня до Бицзыво.

Главные силы были собраны в две группы: у Айсандзяня — 8 б-нов и 24 ор., и у Ляояна — 21 б-н, 10 сот. и 24 ор.

В Мукдене, для охраны Главной Квартиры Наместника главнокомандующего, находилось 3 б-на и 4 ор.

На Квантуне и в П.-Артуре было около 30 б-нов и 64 полев. орудия, не считая креп. артиллерии, инженерных войск и морских и нестроевых команд.

В Приморской области имелось 11 б-нов, 6 сот. и 32 ор., кроме того 1 резерв. и 2 сапер. б-на, 2 кон. и 4 пеш. сотни Уссурийск. каз. войска и 21 вольная дружина, около 500 чел. в каждой; гарнизон Владивостока составляли 12 б-нов, а гарнизон Николаевска на Амуре — 2 б-на, и, наконец, для обороны Сахалина сформировано было, в помощь 4 местным командам, 7 вольных дружин, по 200 чел. в каждой.

Хотя успешности подвоза войск на театр войны и препятство­вала незаконченность Кругобайкальской ж.д., вследствие чего войска шли походным порядком по льду Байкальского озера (39 верст), а также малая оборудованность Забайкальской и Вост.-Кит. ж- д., все /59/ же сосредоточение нашей армии происходило настолько успешно, что к половине марта мы имели на 15 б-нов более, чем предполагалось по плану.

К этому же времени японцы успели высадить в Сеуле 20 тыс. и в Цинампо — 18 тыс.

Их перевозке могла теперь угрожать лишь наша Владивосток­ская крейсерская эскадра. В середине апреля она, действительно, вышла в Японское море для крейсерства, под командою к.-адм. Иессена, — взорвала два японских парохода и потопила большой япон­ский транспорт с войсками, шедший в Корею, но, узнав, что против неё идет снова эскадра Камимуры (10 судов), — вернулась во Владивосток.

К 21-му марта передовые японские отряды подошли к р. Ялу и заняли гор. Ичжу. Под напором их, отряд ген. Мищенко, не­смотря на сильный ледоход, благополучно переправился на правый берег и соединился с отрядом ген.-м. Кашталинского, сторожившим реку.

Переходом за Ялу конница наша была спасена, но связь с противником была потеряна ¹.

¹) На смену отряда Мищенко в начале апреля в Корею вступил партизанский отряд ген. шт. подполк. Мадритова (2 охот. команды и 2 сот., всего 550 чел.), для действия на пути наступления японцев в тылу их. Постепенно занимая города Чхосан, Пектон, Хичхен, Мадритов 27-го апреля атаковал в тылу японской армии гор. Аньчжю, занятый сильным японским гарнизоном. Будучи отбит им, отряд Мадритова двинулся к г. Хам-Хынгу для разведки восточного побережья в районе Пеньян-Гензан. Сжегши в Хам-Хынге боль­шой мост через Сен-чюн-ган, — «красоту и гордость всей Кореи», где мосты редки, сжегши затем большой торговый город Канге и 48 деревень в его окрестности, отряд 19 мая вернулся за Ялу, в первых числах июня занял г. Хуайженсян и уже отсюда продолжал действовать на тыл японцев.

В первых числах апреля, когда обнаружилось, что у Ичжу сосредоточилась вся 1-я японская армия, положение отряда ген. Ка­шталинского, удаленного на 200 верст от главных сил и отделенного от них горами, признано было опасным, и он был усилен частями 6-й вост.-сиб. стр. дивизии (ген.-лейт. Трусов) до 17¼ б-нов, 21 сотни и 62 орудий. Отряд этот получил наименование Восточного и командовать им был назначен командир 2-го Сибир. арм. корпуса ген.-лейт. Засулич.

Восточному отряду ген. Куропаткиным поставлены были следующие задачи: 1) пользуясь местными условиями, затруднить переход противнику через р. Ялу и дальнейшее его наступление через Феншуйлинский хребет, и 2) выяснить силы и направление наступав­шей из Кореи японской армии. Вместе с тем отряду указывалось, что при выполнении этих задач он должен, с одной стороны, «всеми мерами избегать решительного боя с превосходным в силах противником и не допускать подвергнуть себя поражению до /60/ отхода на главные силы нашей армии», а с другой — «дать противни­ку отпор с должной твердостью, но и с благоразумием».

Нельзя не признать, что эти указания противоречили одно дру­гому и превращали ясную и простую, хотя тяжелую задачу Восточ­ного отряда, в трудно исполнимую. Требование дать врагу отпор «с должной твердостью» побуждало отряд оставаться на Ялу до послед­ней возможности, чтобы нанести противнику при совершении трудной операции — переправы через реку — возможно больший урон; требование же избегать решительного боя и не дать подвергнуть себя поражению побуждало к отступлению с позиции ранее, чем про-тивник перейдет на правый берег. Но тогда как же затруднить ему переправу? Регулятором действий указывалось «благоразумие», основанное на соображении о превосходных силах неприятеля. Но силы последнего выясняются боем, а его то и рекомендовалось всеми мерами избегать.

Немудрено, что ген. Засулич, отъезжая из Ляояна к отряду, уже был удручен тем, что его «ругать будут», «так как отступление с боем», — говорил он, — «под напором значительных сил неприятеля и на местности пересеченной, всегда будет носить характер поражения» ¹.

¹) См. мою книгу — «Куропаткин». Из воспоминаний о рус.-яп. войне. 2-ое изд. 1908 г.

К тому же, не будучи совсем знаком с войсками своего от­ряда и их начальниками, он не знал, в какой мере и на кого из них он может положиться в этих трудных обстоятельствах.

Сам же командующий армией не нашел времени и возможности посетить Восточный отряд, осмотреть его расположение, поднять его дух и вообще на месте оценить обстановку первого серьезного столкновения с противником на важном стратегическом пункте театра войны. Его внимание сосредоточено было в это время на прибывавших в Ляоян войсках и на инженерной подготовке театра войны ¹.

¹) Укрепление позиции на перевалах Феншуйлинского хребта и у Ляояна, Мукдена, Телина и Харбина, разработка дорог через перевал к Ялу и от Гайчжоу к Мукдену, устройство переправы через Ляохе и постройка барачных лагерей для 3-х корпусов.

Между тем, центр тяжести войны лежал теперь на берегах Ялу. Здесь именно закладывался фундамент всех наших будущих неудач и успехов нашего противника.

«Первое серьезное столкновение», — говорит ген.-лейт. сэр Ян Гамильтон, — «за исключением, конечно, решающего исход кампании сражения, представляется чрезвычайно важным. Как бы незначи­тельны не были силы обеих сторон, и второстепенны результаты первого сражения, его исход всегда должен оказать существенное влияние на ход кампании. Результат этот отразится не только на /61/ духе сражающихся войск и на престиже представляемых ими стран, но и способен придать столь необходимую инициативу победоносному полководцу. Если же принять во внимание, что предстоявшее столкновение должно было произойти впервые между двумя расами Европы и Азии, то исход сражения представляется особенно важным».

Ген. Куропаткин смотрел на это иначе. Он, видимо, не учитывал морального впечатления нашего отступления после боя на Ялу, как начала кампании; он боялся только одного: поражения Восточного отряда, упуская из вида, что при энергичном образе действий японцев оно было весьма вероятно для малочисленного отряда, отделенного от главных сил двумястами верст и горною страною. По словам бар. Теттау, в штабе командующего армией господство­вало мнение, что «японцам следует дать спокойно высадиться и проникнуть в Манчжурию, чем дальше, тем лучше» ¹.

¹) «18 месяцев в Манчжурии с русскими войсками», т. I, стр. 64.

Между тем и стратегическое значение Ялу, как серьезной обо­ронительной линии и преграды, и самая местность занятого нами правого берега её обязывали и давали возможность оборонять ее не ради только одной демонстрации.

Ширина Ялу от Сяопусихе до Голуцзы — от 150 до 250 саж., глубина — от 8 до 12 фут; от Голуцзы до устья река разбивается на рукава, разделяемые песчаными и частью болотистыми островами, и здесь ширина её достигает от 1 до 5 верст, а глубина 13 фут. Правый берег командует над левым, который спускается к реке пологими скатами.

Гамильтон, осматривавший Тюренченскую позицию после боя называет ее «природною крепостью». —«Холмы, занимавшиеся русскими», — пишет он, — «круто возвышаются над ровным песком, подобно настоящему брустверу, а речка Айхо протекает перед фронтом позиции, как раз в таком расстоянии, где должен был бы на­ходиться ров. Отсюда в южном направлении вплоть до Ялу про­стирается самый совершенный гласис, какой можно только вообра­зить, около 2,000 ярдов длиною. Для войск, атакующих эту по­зицию, нет ни малейшего закрытия на всем протяжении этого естественного гласиса».

Хотя эта позиция была выбрана нами за несколько месяцев до боя, она была укреплена чрезвычайно слабо: несколько полевых стрелковых окопов, два полевых небольших укрепления, — вот и все. Даже пути отступления, пролегавшие по очень пересеченной местности, не были разработаны.

Японцы закончили свои подготовительные действия для форсирования переправы через Ялу к 12 апреля, возведя ряд солидных замаскированных батарей, вооруженных осадными орудиями. Районом переправы они избрали участок севернее г. Ичжу, но в то же /62/ время демонстративно делали приготовления к переправе и в других местах.

С 12-го апреля они производят ряд попыток перевести на наш (правый) берег небольшие свои отряды, что дает ген. Куропаткину основание высказать начальнику Восточного отряда свое мнение, что «действия японцев мало энергичны». Однако, несмотря на противодействие наших охотничьих команд, японцы понемногу сосредоточиваются на нашем берегу и 16-го апреля оттесняют нас с Хусанских высот на левом берегу Айхо, притока Ялу, текущего перед фронтом нашей позиции.

17-го апреля, под прикрытием сильного огня своих полевых и осадных батарей с левого берега Ялу и отряда на Хусанских высотах, они начинают переправу севернее Ичжу и в то же время выбивают нас из д. Хусан. К 6 часам вечера того же дня, на правом берегу Ялу сосредоточивается уже целая японская дивизия (2-я). Под прикрытием её и речной флотилии адмир. Гогайя, прибывшей к устью Ялу, к 8 час. вечера 17-го, заканчивается япон­цами наводка чрез Ялу мостов для переправы остальных частей армии Куроки. Ночью на 18-е по ним переходят на наш берег еще две японские дивизии.

Ген. Засулич решает дать уже переправившемуся врагу «долж­ный отпор» — и вечером 17 апреля посылает ген. Кашталинскому, оставленному им непосредственно командовать войсками Тюренченской позиции, приказание: «принять бой, оставаясь на той же позиции».

Войска наши в это время были расположены следующим образом: у Тюренчена — 4 б-на, 8 ор. и пулеметная рота; у Потетынзы — 2 б-на и 7 оруд., у Чингоу — 1 б-н и 2 ор.; у Шахедзы — 6 б-нов и 8.ор.; в 5 верстах от Шахедзы и в 10—12 верстах от линии Чингоу—Тюренчен, у д. Тензы — обший резерв — 5 б-нов и 8 ор.; отряд ген. Мищенко (2½ б-на, 11 сот. и 14 ор.) охранял на про­тяжении 70 верст побережье от устья Ялу до Дагушаня; конный отряд полков. Трухина (1½ б-на, 5 сот. и 8 горн. оруд.), прикрывая путь отступления на Куандяньсян, был разбросан на 50 верст от Сяопусихе до Амбихе. Итак Восточный отряд ген. Засулича, си­лою в 20—25 тыс. челов., был разбросан на 150 верст, причем против значительной части армии Куроки в боевой линии стояло всего лишь 10 тыс. на протяжении почти 30 верст.

Сосредоточив за ночь против левого фланга отряда Кашталинского 3 дивизии, 30 полевых орудий и много горных, расположив на островах по Ялу еще 36 полевых орудий, японцы в 5 час. утра 18 апреля открыли сильный артиллерийский огонь из осадных орудий, расположенных у Ичжу, по правому флангу нашей позиции у Тюренчена, и, подготовив им свое наступление, двинулись через р. Айхо в брод. После ряда повторных атак, они сбили, наконец, с позиции 22-й в.-сиб. стр. полк, стоявший на крайнем левом /63/ фланге, и он, отступая, обнажил этот фланг. Около полудня они сбили также б-н, стоявший у Чингоу и стали обходить наш левый фланг. Частные резервы наши были уже израсходованы, а общий резерв, при котором находился и Засулич, бездействовал. Как упорно ни держались наши стрелки в полевых окопах под градом снарядов, но и у Тюренчена они отошли. Тогда Засулич, узнав об обходе японцами левого фланга и больших потерях, понесенных войсками, приказал всему отряду отступать к Фынхуанчену. Для прикрытая отступления он выдвинул из резерва два б-на 11-го в.-сиб. стр. полка и одну батарею на позицию к северу от Тензы. Однако, вследствие пересеченной местности, батареей этой вос­пользоваться было нельзя, и ген. Кашталинский отправил ее обратно.

Тесня 12-й вост.-сиб. стр. полк, отступавший от Тюренчена вместе с 2-й батареей 6-й вост.-сиб. стр. арт. бр. и пулеметной ро­той к общему резерву, японцы уже к I часу дня так близко по­дошли к стоявшим у Тензы на позиции б-нам 11-го полка, что отправленная от них назад батарея не могла выйти на дорогу. Последняя обстреливалась японцами страшным перекрестным огнем. Тогда батарея снялась с передков и, чтобы погибнут с честью, открыла по неприятелю огонь с самой близкой дистанции. Ее поддер­жала пулеметная рота, не желающая бросать батарею в её бедственном положении, — и, выручая товарищей, «легла костьми», по доне-сению Кашталинского. «Костьми же легла» затем и батарея, потерявшая всю прислугу и всех лошадей. 12-й же полк пробился.

Прикрывавший отступление отряда 11-й полк продержался на позиции еще два часа. Обойденные японцами с обоих флангов и с тылу, обстреливаемые с фронта, б-ны этого полка несколько раз бросались в штыки, чтобы прорвать огненное кольцо японцев. Но последние штыкового удара не принимали и отходили назад, продол­жая осыпать геройские б-ны градом пуль. В одной из этих атак был убит командир полка полк. Лайминг. Только в 4-м часу дня остаткам этих храбрецов, воодушевляемых полковым священником, о. Щербаковским, удалось пробиться и отойти за отрядом на Фынхуанчен. Японцы попытались было их преследовать, но были остановлены залпами свежего б-на, высланного из общего резерва. Отступление отряда ознаменовалось паникой в тылу: — в обозах и на этапах. Не задерживаясь у Фынхуанчена, Восточный отряд отошел на перевалы Феншуйлинского хребта, а армия Куроки заняла Фынхуанчен.

Мы потеряли в Тюренченском бою 73 офицера и 2324 ниж. чина, т.е. 14% всего отряда, и, кроме того, 22 орудия и 8 пулеметов.

Мы не будем входить здесь в детальный разбор причин этой первой нашей крупной неудачи на сухопутном театре войны. Их слишком много. Ограничимся главными, существенными. Они сво­дятся к следующему: 1) импровизированный состав отряда; 2) неудачный /64/ выбор начальника, в последующих боях доказавшего свою полную неспособность; 3) растянутость позиции по фронту и огромная разброска сил на ней; 4) неудовлетворительная подготовка поля сражения в фортификационном отношении; 5) плохая разведка; 6) невнимание к тем признакам, по которым можно было разга­дать намерения противника; 7) отдаленность общего резерва от пункта атаки; 8) противоречивость директив, данных начальнику отряда командующим армией; 9) стремление последнего руководить действиями отряда из Ляояна и 10) отсутствие руководства и распоряди­тельности со стороны самого ген. Засулича.

Впечатление от поражения Восточного отряда под Тюренченом в России и в самой Манчжурской армии было громадное, близкое к панике. Японские же офицеры признавались Гамильтону, что со времени сражения на Ялу доверие их к своим силам и уверенность в победе удвоились. Овладев течением Ялу и тем обеспечив за собою Корею, японцы тотчас же приступили к высадке на Ляодун своей 2-й армии ген. Оку.

Если нельзя было помешать высадке японцев на Корейском побережье, то казалось бы, на Ляодунском, где мы были еще фак­тическими хозяевами, это было можно и должно сделать, не ограни­чиваясь только ролью наблюдателей её. Задачу эту прежде всего должен был выполнить наш флот. И в этом смысле ему даны были указания адм. Алексеевым. Воспрещая П.-Артурской эскадре предпринимать какие-либо активные действия впредь до исправления всех своих боевых судов, гл-щий предписывал ей производить рекогносцировки крейсерами и отрядами миноносцев, а когда вы­яснится пункт высадки японских войск, то и атаковать транспорты, появившиеся в сфере действия наших миноносцев. Однако совет адмиралов и капитанов, созванный к.-адм. Витгефтом, командовавшим эскадрою за смертью Макарова, для обсуждения способов исполнения этого предписания, высказался в том смысле, что атака эта может быть произведена лишь в случае высадки неприятеля южнее Цзиньчжоуской бухты.

Так как именно этого-то обстоятельства и трудно было ожи­дать, — ибо японцы в этом случае очутились бы между двух огней — крепости и укрепленной Цзиньчжоуской позиции, — то, очевидно, противодействие высадке выпадало всецело на долю сухопутных войск: артурского гарнизона и Манчжурской армии. Однако ген. Куропаткин полагал, что при малочисленности наших сил, стремление наше противодействовать высадке японцев на береговой линии Ляодуна в несколько сот верст длиною — неосуществимо. Мы мог­ли, по его мнению, оказать некоторое сопротивление сухопутными войсками только при высадке у Гайчжоу и довольно сильное сопротивление при высадке их у Инкоу; охрана же доступа в южную часть Ляодунскаго полуострова, до Цзиньчжоуского перешейка, должна /65/ была лежать на флоте, и на войсках Квантунской группы. Таким образом, и Манчжурская армия слагала с себя эту задачу, и противодействие высадке на Ляодун выпадало, стало быть, всецело на долю войск Квантунской группы.

Для задержания противника возможно дольше и далее от П.­Артура из этой группы выдвинута была вперед, к Цзиньчжоускому перешейку, 4-я вост.-сиб. стр. дивизия ген.-м. Фока.

В случае наступления противника на П.-Артур генер. Фок должен был встретить его на Цзиньчжоуской позиции, но при этом главной задачей иметь не удержание этой позиции во что бы то ни стало, а своевременный отвод с неё войск на усиление гарнизона крепости. Охрана побережья возложена была на пешие и конные охотничьи команды, которые выставляли от себя наблюдательные посты, соединенные телефоном с штабом дивизии, находившимся на ст. Нангалин. Только пост на мысу Терминаль, близ Бицзыво, не имел телефона и поддерживал связь с ближайшим телеграфным пунктом летучей почтой. Установить и здесь телефонное сообщение явился, было, 22-го апреля саперный офицер, но было уже поздно.

Еще вечером 21-го апреля к южным островам группы Эллиот, против Бицзыво, подошли японские транспорты, конвоируемые воен­ными судами, и 22-го числа утром началась высадка войск вблизи бухты Кинчан.

Стоявшая в Бицзыво охотничья команда пыталась противодействовать высадке, но была огнем с японских судов оттеснена к западу. Двинутый со ст. Пуландян к месту высадки — 1 б-н (из состава Манчжурской армии) с полпути вернулся обратно, то же сделали 2 охотничьи команды и 1 б-н с 1 батар., высланные из Артура для прикрытия железнодорожного пути. Словом, высадке серьезно не мешали, и в результате — японцы уже 23-го апреля прервали железнодорожное и телеграфное сообщение крепости с армией. Наместнику-главнокомандующему, находившемуся в то вре­мя в П.-Артуре, едва удалось, накануне, 22-го апреля, проскочить на север, причем поезд его был обстрелян. Ген. Куропаткин также сделал слабую попытку задержать высадку, двинув к месту её отряд в 7 б-нов, под командой ген.-м. Зыкова. Но последний действовал неэнергично и до места высадки не дошел, а ограни­чился лишь занятием участка железной дороги южнее ст. Вафандян; все же, благодаря этому отряду, удалось на короткое время восстановить сношение с П.-Артуром, —и подполковник Спиридонов мужественно провел туда поезд с мелинитовыми бомбами, пулеметами и снарядами.

28-го апреля малочисленный отряд ген. Зыкова, выдвинутый от главных сил армии на 156 верст и потому рисковавший «подверг­нуться не только участи отряда ген. Засулича, но и совершенному /66/ уничтожению», — был отозван назад ранее, чем выяснил размеры высадки японцев.

Не встречая себе противодействия, японцы решили произвести высадку части своих сил и в тылу Цзиньчжоуской позиции, рассчитывая, что, быть может, это вынудит нас с тою же поспешностью очистить и эту позицию. 28-го апреля японские суда вошли в бухту Керр и высадили небольшой десант; но огнем наших орудий он был прогнан на суда обратно.

Только 2-го мая выяснилось направление движения высадившихся в Бицзыво японских войск. До этого же дня связи с неприятелем установлено не было.

Когда авангарды его показались на дорогах к Саншилипу и Игядянь и обнаружилось намерение противника атаковать Цзиньчжоускую позицию, ген. Фок, по предложению ген. Стесселя, предпринял усиленную рекогносцировку для выяснения численности неприятеля. Диспозиции для неё отдано не было, а словесно приказано было выдвинуть вперед два авангарда: левый под начальством ген.-м. Надеина — к дер. Шисалитеза (1½ б-на, 1 кон. охот, команда, 1 батар. в 4 поршнев. орудия, запряженных быками), и правый, под начальством подполк. кн. Мачабели — к дер. Чифантань (1³/₄ б-на и 1 охот. ком.). Промежуток между этими авангардами (около 4 верст) был прикрыт 1-м б-ном. Остальные части дивизии с 2-мя батареями стали за срединою расположения, у горы Самсон, впереди Цзиньчжоуской позиции. Японцы начали наступать в значительных силах против обоих наших авангардов с утра 3-го мая. Против левого они действовали пассивно, ограничившись сильным артиллерийским огнем, которым быстро уничтожили одну нашу батарею, стоявшую на открытой позиции; против правого же авангарда они действовали активно и 14-ю ротами обрушились на две наших роты и команду. После стойкого сопротивления, эти части, не будучи под­держаны из резерва, стали отступать. Тогда ген. Фок, не вводя в дело резерва, приказал обоим нашим авангардам отходить на Цзиньчжоускую позицию. Отступили они под сильным натиском противника, который в тот же день вечером занял все горы впереди позиции.

4-го мая утром все полки 4-й дивизии отошли за Цзиньчжоускую позицию, и на ней остался только один 5-й вост.-сиб. стр. полк, который ее укреплял, и которому теперь предстояло ее оборонять. Стратегическое значение этой позиции состояло в том, что она преграждала японцам доступ к П.-Артуру и, стало быть, оборона её давала нам возможность выиграть время для усиления неготовой еще крепости; затем, эта позиция прикрывала расположенные за нею неукрепленные вовсе города Дальний и Талиенван, овладев кото­рыми японцы приобретали пункты, удобные для подготовки своих атак против Артура, и, наконец, она обеспечивала за нами /67/ территорию Квантунского полуострова с находившимися на ней жизненными средствами, которые могли увеличить запасы крепости.

Позиция представляет собою возвышенность, протяжением около 2-х верст, расположенную по средине узкого, шириною до 4-х верст, перешейка в полутора верстах к югу от г. Цзиньчжоу. Фланги позиции упираются в море, что было бы выгодно, если бы на море господствовал наш флот, и что было невыгодно теперь, при господстве на нем японского флота, который мог обстреливать ее продольно. Холмистая местность перед фронтом позиции, усеянная китайскими деревнями и отдельными фанзами, прорезанная многочисленными промоинами, облегчала скрытый подход противника к позиции и скрытое размещение его артиллерии.

К укреплению этой позиции приступлено было только с началом войны; работа велась 5-м полком и наемными китайцами, среди которых было, конечно, немало японских шпионов. Ко вре­мени боя на ней было устроено 15 батарей, вооруженных 64 орудиями разных систем и калибров (имея по 150 патронов на орудие), — 8 редутов и люнетов и двух, а местами — трех ярусов окопов для стрелков. В общем длина всех траншей на позиции равнялась 8 верстам. Перед фронтом её расположены были проволочные заграждения и кое-где фугасы, которые во время боя однако не взорвались. Бухты, омывающие фланги позиции, минированы не были. Тафашинские высоты и Нангалинский хребет, находившиеся южнее позиции и представлявшие собою 2-ю и 3-ю оборонительные линии на пути к Артуру, к обороне подготовлены не были.

Относительно характера обороны Цзиньчжоуской позиции генералом Стесселем дан был ген. Фоку ряд указаний. Так, еще 15-го февр. ген. Стессель писал ему, что «оборона позиции, как бы она не была атакована, должна быть до последней возможности, т.е. до штыковых свалок. Позиция имеет чрезвычайную важность и удержание её до подхода в тыл противнику, атакующему ее с фронта, отрядов из Манчжурской армии, для этого высланных, необходимо». 6-го мая ген. Стессель еще раз подтвердил ген. Фоку, что «на самую упорную оборону позиции должно быть обращено все внимание. Одного полка там мало. Пока Цзиньчжоу наше, Артур -безопасен».

Однако сам ген. Стессель имел от ген. Куропаткина указание совершенно иного характера, не оставлявшее сомнения, что никакого подхода в тыл японцам, атакующим Цзиньчжоу, отрядов из Манчжурской армии не будет.

«По моему мнению», — писал ген. Куропаткин 4-го мая ген. Стесселю, все еще, видимо, находясь под впечатлением Тюренченского боя, — «самое главное — это своевременно отвести войска ген. Фока в состав гарнизона П.- Артура. Мне представляется весьма желательным вовремя снять и увезти с Цзиньчжоуской позиции /68/ орудия, иначе будут новые трофеи. Впечатление произведет это крайне тяжелое...»

Однако, увезти с позиции во время боя, через горы в крепость, тяжелые крепостные орудия было совершенно невозможно; это значило вовсе отказаться от её обороны, а своевременный отвод с неё войск, считавшийся ген. Куропаткиным «самым главным», — сводил к нулю все значение этой преграды, долженствовавшей воз­можно долее задержать неприятеля на пути к неготовой еще для его встречи крепости.

Ген. Стессель не сообщил ген. Фоку это мнение командующего армией, и, таким образомъ, на обязанности ген. Фока оставалась са­мая упорная оборона её «до последней возможности». Однако, хотя ген. Стессель и указывал ген. Фоку, что для «такой» обороны од­ного полка мало, ген. Фок все-таки занял позицию только одним 5-м полком, который и растаял в 8-ми верстной траншее.

Лежащий впереди позиции городок Цзиньчжоу занят был двумя ротами и 1 охот. командой. Остальные три полка дивизии располо­жились в общем резерве у дер. Наньгуалин; полевая артиллерия заняла позади позиции Тафашинские высоты и должна была поддер­живать своим огнем её оборону.

Для атаки нашей позиции ген. Оку назначил три дивизии, а од­на дивизия с кавалерийской бригадой должна была прикрывать их с севера от Манчжурской армии. Японская артиллерия расположи­лась перед позицией в 3-х группах, — всего 216 орудий, в том числе 25—30 орудий были осадного типа.

6-го мая японцы начали свои окопные работы пред Цзиньчжоу; 7-го мая они трижды атаковали город, но были отбиты его гарнизоном.

Решительные действия их против Цзиньчжоуской позиции на­чались 12-го мая.

В этот день, неприятель с 5 ч. утра открыл сильный артиллерийский огонь по городу и позиции. Под прикрытием его, японская пехота снова пошла на штурм города и снова была отбита. В 11 часов утра огонь неприятельской артиллерии смолк. Это была, по-видимому, сильная артиллерийская рекогносцировка, достигшая своей цели, так как наши позиционные батареи отвечали японцам и тем не только обнаружили свое местонахождение, но и лишили себя части снарядов, которые должны были пригодиться им на другой день для отбития штурма.

Около 4-х часов дня в Цзиньчжоуский залив вошли японские миноносцы и канонерские лодки, для поддержки с моря огнем своих орудий, атаки позиции. Ночью 12-го мая, в сильную грозу, японцы взяли штурмом городок Цзиньчжоу.

Все события этого дня (12-го мая) ясно указывали на то, что японцы не замедлят теперь атакой позиции. Тем не менее ген, Фок не /69/ дал никакой диспозиции для ожидаемого всеми боя и сам остался на ст. Нангалин, послав вместо себя на позицию руководить её обороной почтенного, но престарелого ген. Надеина.

В 5 ч. утра 13-го мая японцы открыли по позиции  адский огонь из 230 орудий; наша позиционная артиллерия им отвечала, но не­долго: расстреляв все свои снаряды, она замолкла уже к 10 часам утра. С этого момента позиция стала защищаться только ружейным огнем, имея слабую поддержку с батарей на Тафашинских и Нангалинских высотах.

Одновременно с началом артиллерийского боя, противник двинул свою пехоту на оба наших фланга. Желая охватить наш левый фланг, японцы шли по воде залива, так что над водою видны были лишь их головы. К 12-ти часам дня наступление их было здесь остановлено огнем наших стрелков и батареи с Нангалинских высот. Атака на наш правый фланг к 3-м часам дня была также остановлена при содействии нашей канонер­ской лодки «Бобр», прибывшей в Хенуэзский залив и стрелявшей в течение часа во фланг японским цепям и колоннам.

Успешнее наступали японцы против центра нашей позиции; уже к 2-м часам дня они подошли здесь к нашим окопам на 800 шагов. Около 3-х часов дня неприятельский огонь внезапно смолк; продолжали стрелять только японские канонерки, — и эта от­носительная тишина, наступившая на поле сражения, ввела в заблу-ждение ген. Надеина, который донес в Артур, что «атаки неприятеля отбиты, и орудия его приведены к молчанию огнем наших батарей». Однако бой скоро возобновился, и, под прикрытием своих цепей, которые находились уже от наших окопов левого фланга всего лишь в 400 шагах, в центре — на расстоянии 500—700 шагов, а на правом фланге — в 800—1200 шагов, — японские колонны стали передвигаться с левого фланга на правый. Заметив это, ген. Надеин выслал из общего резерва два б-на и приказал им занять пустые окопы левого фланга. Но эти батальоны были встречены по дороге ген. Фоком, шедшим на позиции со ст. Тафашин, и возвращены им обратно. В 4 часа дня противник возобновил артиллерийский огонь, сосредоточив его теперь только по окопам, которые буквально сметались им в уровень с землей. В то же время из-за горы Самсон показались новые густые колонны японской пехоты. Израсходовав весь свой ничтожный резерв, потеряв уже значительное число людей, командир 5-го полка, полк. Третьяков, в третий раз обратился к ген. Фоку с просьбой при­слать подкрепление. Ген. Фок, имевший в своем распоряжении три полка, стоявшие в бездействии на биваке у д. Наньгуалин, прислал две роты, с приказанием не сажать их в окопы. Одна­ко, полк. Третьяков, видя, что защитники окопов левого фланга совершенно разрушенных огнем неприятеля, уже отошли из них, /70/ направил туда эти роты. Но было уже поздно. Японцы уже обо­шли наш левый фланг по воде и появились в тылу батареи № 12, на которой и водрузили свой флаг. Тогда отступление стало общим. Попытка полк. Третьякова, путем личного воздействия на солдат, возобновить бой не удалась. Ему отвечали, что «прика­зано отступать». И действительно, впоследствии оказалось, что таково было распоряжение ген. Фока, переданное войскам помимо полк. Третьякова. При отступлении войска наши понесли потери, пожалуй, еще более сильные, чем при обороне, так как японцы открыли сильный огонь по всему тылу позиции и по ст. Тафашин, и под этим огнем войскам нашим приходилось преодолевать в насту­павшей темноте проволочные заграждения и волчьи ямы, устроенные в тылу позиции на случай атаки её с юга.

Отступавшие роты были остановлены и устроены только на возвышенностях позади позиции, под прикрытием сперва б-на 14-го полка, потом б-нов 15-го полка, занявших Тафашинские высоты, а затем б-нов 13-го полка, державшихся на этих высотах до 6 ч. утра 14-го мая. Хотя японцы нас и не преследовали, тем не ме­нее возбуждение войск после боя было так велико, что ночью около ст. Нангалин произошла паника.

В ту же ночь на 14-е мая мы очистили гор. Дальний, не успев хорошо испортить мост, подъемные краны и другие капитальные и ценные сооружения этого коммерческого порта. Это значительно об­легчило впоследствии японцам высадку и выгрузку здесь войск и грузов для их осадной армии.

15-го мая японцы заняли Дальний, находившейся в течение всего 14-го числа во власти хунхузов.

16-го  мая  все  части дивизии  ген. Фока перевалили через Шининзинский хребет и заняли Волчьи горы  в  15—19 верстах от Артура.

В бою за «ворота к Артуру», как называли Цзиньчжоускую позицию, мы потеряли 1087 чел. и всю позиционную артиллерию; япон­цы же купили свою победу ценой потери 6000 человек.

Так разыгрался второй бой этой кампании, — первый для Квантунской группы войск нашей армии. Он закрепил за японцами свободу операций на Квантуне против П.-Артура, разобщил окон­чательно обе группы войск Манчжурской армии — Ляоян-Хайченскую и Квантунскую — и нанес нам новый жестокий моральный удар.

В заседании верховного военно-уголовного суда по делу о сдаче кр. П.-Артур генер.-ад. Куропаткин, в своем свидетельском показании, сделал любопытное сопоставление между Цзиньчжоуским и Тюренченским боями.

«Как ни кажутся они различны между собою», — сказал он, — «но у них есть большое сходство. Там и здесь, на Ялу и на Цзиньчжоу, были выдвинуты авангарды, и возможность поражения была очень велика. Они должны были за­держивать противника, чтобы выиграть время для сосредоточения Манчжурской армии и для укрепления Артура. Тут дорог был каждый день. Но на Ялу ген. /71/ Засулич по собственной инициативе принял упорный бой, а ген. Фок на Цзинъчжоу упорного боя не принял. Первому этого не следовало делать, а второму надлежало, т. к. с юга ему ничто не угрожало. Оба понесли большие потери» ¹.

¹) См. «Дело о сдаче кр. П.-Артура японским войскам в 1904 г». «Отчет» В. Березовских .под редакцией В. А. Апушкина (стр. 122).

На этом однако параллель между Цзиньчжоу и Тюренченом не кончается, и мы уже от себя ее продолжим для выяснения, по­чему при различной обстановке ген. Засулич и Фок действовали одинаково, и почему их действия окончились неудачей.

Прежде всего надлежит отметить недостаточную ясность директив, данных командующим армией войскам для обороны Ялу и Цзиньчжоу: эти позиции и надо было оборонять, и не надо; самый бой определялся не стратегическим значением обороняемых линий и пунктов, а соотношением выставленных для обороны их отрядов с численностью противника; поэтому в том и в другом случае прежде всего желали не победить, а не быть разбитыми. И были разбиты под Тюренченом и под Цзиньчжоу. Следствием неопределенных, неясных в конечной своей цели и в направлении воли высшего командования директив было отсутствие руково­дящей идеи при укреплении позиций на Ялу и на Цзиньчжоу и в занятии их войсками; вследствие этого ни на Ялу, ни на Цзиньчжоу тыловые позиции не были устроены, и противнику были противопо­ставлены малочисленные отряды. Для руководства первыми и труд­ными по обстановке боями избраны были генералы, не обладавшие военно-научной подготовкой, не оправдавшие и впоследствии своими действиями возлагавшихся на них надежд; последние основывались, вероятно, лишь на имении ими «белого крестика», полученного ими в штаб-офицерских чинах в Турецкую войну и удостоверявшего, конечно, об их личной храбрости, качестве ценном, но в настоящее время недостаточном для военачальника. Далее следует отметить в обоих случаях: слабую разведку противника; передачу непосредственного руководства обороной вверенных им позиций другим младшим по себе генералам: Засуличем —Кашталинскому, Фоком — Надеину, и ненахождение обоих в надлежащей близости к полю сражения; следствием этого было плохое, если не полное, отсутствие высшего руководительства боем, ибо те, кому оно было непосредственно поручено, не чувствовали себя достаточно самосто­ятельными и ответственными за исход обороны; — отсутствие диспозиций для боя, не отданных ни Засуличем, ни Фоком; неразгадка обоими этими генералами значения артиллерийского огня противника 17-го апреля и 12-го мая, имевшего целью лишь выяснить расположение наших батарей на Ялу и на Цзиньчжоу; отдаленность резервов от боевой линии и неумелое пользование ими; необеспечение /72/ порядка и путей отступления, что могло в том и в другом случае повести к совершенному истреблению наших отрядов, если бы неприятель вздумал довершить свой успех их преследователям, и, наконец, геройское поведение наших войск в крайне неравном бою и паника при отступлении.

Все эти данные оказались, к сожалению, характерными чертами нашей системы воевать и той военной школы вождей, из которой вышли печальной памяти герои Тюренчена, Цзиньчжоу, Артура, Вафангоу, Сандепу и Мукдена.

Со стороны же японцев и на Ялу и на Цзиньчжоу проявились: 1) тщательная подготовка операции; 2) искусное пользование мест­ностью для передвижения пехоты и расположения артиллерии; 3) сильные артиллерийские рекогносцировки наших позиций накануне решительного боя; 4) настойчивость в охвате наших флангов; 5) стремительность атаки; 6) содействие флота сухопутным войскам, и 7) крайняя осторожность в развитии операции даже при налично­сти успеха.

В то время, как армия Оку вела наступление и атаку Цзиньчжоуской позиции, за её спиной происходила высадка 4-й армии ген. Ноги — у Бицзыво, и 3-ей армии ген. Нодзу — у Дагушаня. Когда же Цзиньчжоуская позиция была взята японцами, армия Оку двинулась на север для совместных действий с армиями Куроки и Нодзу против Манчжурской армии, а армия Ноги осталась на Квантуне для осады П.-Артура.

 

 

ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ.

Вафангоу — Дашичао — Хайчен.

 

После овладения японцами Цзиньчжоуской позицией, пред рус­скими вождями естественно возник вопрос куда же теперь будут направлены главные удары неприятеля: на юг или на север? — на не­готовый к обороне П.-Артур или на неокончившую свое сосредоточение Манчжурскую армию? Где будет центр борьбы: в Манчжурии или на Квантуне?

И в разрешении этого вопроса их мнения разделились. Гл-щий, г.-ад. Алексеев, полагал, что объектом дальнейших действий 2-й и 3-ей японских армий (Оку и Нодзу) явится Артур.

Предположение это имело за собой много оснований; прежде всего, овладение Артуром представляло для Японии важное политиче­ское значение, ибо этим сразу же восстанавливалось положение, приобретенное ею некогда по Симоносекскому договору, и национальное самолюбие, оскорбленное его изменением, получало удовлетворение; в военном отношении — оно отдавало в руки Японии вместе с крепостью нашу эскадру, создавало на континенте новую базу, устра­няло разделение сил для ведения военных операций на два фронта /73/ и позволяло обратить их всецело против Манчжурской армии. По­этому, казалось вполне вероятным, что именно действия против Артура станут теперь ближайшей задачей японцев, дабы не дать времени Артуру укрепиться, а Манчжурской армии собраться в достаточных силах для выручки крепости.

В справедливости этих предположений убеждал и характер действий армии Куроки. Заняв Фынхуанчен, он усердно демонстрировал по различным направлениям. Сильный авангард его напра­влялся то на Ляоян, то на Саймацзы, то на Хайчен, — делал в их направлении несколько переходов и отходил назад. Все это как бы указывало, что армия Куроки в данный момент играет второстепенную роль, прикрывая главные операции на Ляодунском полуострове. Адм. Алексеев так эти действия Куроки и понимал и потому признавал необходимым поспешить переходом в наступление Манчжурской армии для спасения Артура. Об этом же в ряде донесений настойчиво просил его и Стессель. — «Скорая помощь необходима», — телеграфировал последний Наместнику после падения Цзиньчжоу. — «Доношу это для спасения всего дела».

Судьба Артура вообще сильно заботила Наместника. Еще 8-го мая он указывал ген. Куропаткину, что «наступила минута для решительных действий». Последние, по мнению гл-щего, могли выразиться в следующем: 1) выставив заслон к югу, наступать на Фын­хуанчен с целью разбить и отбросить японцев за р. Ялу, дабы получить свободу действий и идти на выручку Артура, обеспечив себя заслоном со стороны Ялу; или 2) выставив заслоны против Фынхуанчена на перевалах, с остальными силами двинуться на вы­ручку Артура.

Г.-а. Алексеев считал обе эти задачи вполне выполнимыми с теми силами, которые были уже собраны у нас к этому времени: около 100 б-нов, 70 эскадр. и сот. и 240 ор.

Ген. Куропаткин не признал, однако, тогда своевременным переход в наступление, так как «для принятия каких-либо определенных решений, по его мнению, недоставало главных данных: где будут находиться главные силы японцев, и какой окончатель­ный план они примут». Но разгадать этот план было, конечно, не так то легко, и этих «главных данных» по-прежнему недо­ставало ген. Куропаткину и теперь, когда Цзиньчжоу уже пало и Артур был отрезан от армии.

Дело было, однако, не столько в этих «данных», сколько в том, что «ген. Куропаткин, даже рискуя падением П.-Артура, не намерен был идти на выручку его, пока не сосредоточит всех войск» ¹. Дело было в том, что положение осажденной /74/ крепости представлялось ему в весьма благоприятном свете. — «Завидую определенности и простоте задачи, которая выпадет на славные войска Квантунской области, если на них обрушится глав­ный удар», — писал ген. Куропаткин Стесселю 4-го мая 1904 г. Напоминая затем последнему в дальнейших сношениях с ним, что «патронов и хлеба в крепости много, — а это главное», к-щий армией советовал Стесселю «запастись, кроме непоколебимой твер­дости, мужеством еще и терпением». Сила п.-артурского гарни­зона, исчислявшаяся им в 45000 чел. казалась ему достаточной для отражения атаки крепости открытой силой. Наоборот, силы Манчжурской армии, находившейся к половине мая в районе сосредоточения, — 101 б-н, 83 эск. и сот. и более 250 ор. — казались ген. Куропаткину недостаточными для перехода в наступление. По­этому, получив после падения Цзиньчжоу от г.-а. Алексеева приказание «безотлагательно приступить» к подготовке наступления для выручки П.-Артура и довести назначенные для сего силы до 4-х ди-визий (48 б-нов), ген. Куропаткин, телеграммой 19-го мая, еще раз указал гл-щему на крайнюю опасность движения нашего к П.-Артуру. По мнению ген. Куропаткина, опасность грозила не столько Ар­туру, сколько Манчжурской армии, в обход левого фланга которой японцы направили значительные силы на Саймацзы.

¹) Так сказал герман. воен. агенту при Манчжурской армии барону Теттау адъютант ген. Куропаткина, полковн. гр. Бобринский. (См. книгу Теттау, ч. I)

Но г.-а. Алексеев, справедливо видя и в этом наступлении япон­цев лишь демонстрацию, настаивал на организации выручки Артура и, для окончательного разрешения затянувшихся переговоров по этому вопросу, командировал в Ляоян для личных объяснений с ген. Куропаткиным своего начальника штаба, ген. Жилинского. При этом выяснилось, что, хотя состав Манчжурской армии и возрос к этому времени до 108 б-нов, а через неделю должен был до­стигнуть 117 б-нов, и в то же время не имелось никаких серьезных признаков решительного наступления значительных сил про­тивника со стороны Феншуйлина, — ген. Куропаткин все-таки не при­знавал возможным назначить для наступления к Артуру единовре­менно более 32-х б-нов.

Находя такие силы недостаточными для столь серьезной операции, а дальнейшие пререкания с ген. Куропаткиным напрасною тратою времени, г.-а. Алексеев обо всем этом всеподданнейше донес Государю Императору. В ответ он удостоился получить указания: 1) что участь П.-Артура, действительно, возбуждает серьезные опасения, 2) что для отвлечения от него удара нужно принять самые решительные меры, и 3) что переход Манчжурской армии к актив­ной деятельности является вопросом вполне назревшим. Предо­ставляя определение необходимых средств и способов к осуществлению этого власти ген.-адъют. Алексеева, как гл-щего, Государь Император Высочайше повелел передать в то же время ген.-адъют. Куропаткину, что ответственность за участь П.-Артура, возлагается им всецело на него. /75/

Передавая дословно ген. Куропаткину содержание этой Высочай­шей телеграммы «для сведения и исполнения», г.-а. Алексеев в то же время, 24-го мая, предписал ему: 1) на помощь П.-Артуру на­значить не менее 4-х дивизий, всего не менее 48 б-нов; 2) насту­пление произвести быстро и решительно, и 3) для обеспечения со сто­роны Фынхуанчена выставить заслон.

Ген. Куропаткин и этому категорическому приказанию гл-щего подчинился только отчасти.

Для выручки П,-Артура он назначил в первую очередь 32 б-на, 100 орудий и 22 сотни; для охраны побережья Инкоу-Сеньючен бы­ли назначены 8 б-нов и 8 же б-нов составляли резерв. Все эти войска подчинены были командиру 1-го Сибирского арм. корпуса, ген.-л. бар. Штакельбергу. Для отпора армии Куроки, демонстративно грозившей нам наступлением, генер. Куропаткин оставил на перевалах от Саймацзы до Далина около 40 б-нов, 94 ор. и 52 сот. и в резерве у Ляояна 18 б-нов.

Получив донесение о таком распределении сил, г.-ад, Алексеев еще раз указал г.-а. Куропаткину, что 40 б-нов, из которых 8, охранявшие побережье, были удалены от остальных на 60—80 верст и имели специальное значение, — недостаточно; что не­обходимо быстро сосредоточить к исходному пункту все 48 б-нов для нанесения удара противнику возможно скорее, и что хотя операция эта связана с некоторым риском, но рисковать можно, так как и противник сильно разбросал свои силы.

На это указание ген. Куропаткин ответил 30-го мая, что сосредоточение производится с возможной быстротой, что он признает и сам недостаточность сил, направляемых на юг, но что усиление их затруднительно, так как армии грозит опасность с востока, ибо у Сюяня происходит сосредоточение японских войск, и с началом наступления Штакельберга можно ожидать оттуда энергического наступления Куроки.

У Сюяня в это время в действительности происходило следующее.

С отходом за Ялу разведывательная служба передового конного отряда ген. Мищенко кончилась, и ему была поставлена новая задача: вместе с Восточным отрядом сторожить эту реку и наблю­дать за высадкой японских войск на берега Ляодуна. После боя под Тюренченом, отряду приказано было 18-го апреля отступать и идти к Пьямыню и Фынхуанчену на соединение с Восточным отрядом. Установив с ним связь, ген. Мищенко получил затем новую задачу: идти на Шализай и охранять пути к Сюяню и Хайчену от Фынхуанчена, Пьямыня, Шахедзы и Дагушаня. Отряд отходил к Сюяню, делая в сутки по 2—3 версты, чтобы все время быть в самой тесной связи с противником и своей постоянной готовностью принять бой, по возможности, больше затруднить его /76/ продвижение вперед; конные разъезды, высылавшиеся в количестве 10—12, ежедневно имели  перестрелки и схватки с японцами.

Но от решительного боя с нашим конным отрядом противник все время уклонялся. Однако П. И. Мишенко не из числа тех генералов, которые без боя отдают противнику такие пункты, как Сюян, где узлом связались дороги на Фынхуанчен, Дагушань, Артур, Гайчжоу, Хайчен и Ляоян. Поэтому, дойдя до Сюяня, он занял здесь 24-го мая позицию для боя. Стратегическое значение Сюяня побуждало японцев овладеть им во что бы то ни стало, а местность вполне благоприятствовала им для атаки русского. отряда. И 26-го мая здесь, действительно, разыгрался бой. Куроки целой дивизией обрушился на наш передовой отряд, насчитывавший всего 1.200 сабель, но Мищенко победоносно вышел из «ловушки», как называли сюяньскую котловину, в которой японцы хотели за­переть его, — и, отойдя к Сахотану, занял здесь 30-го мая сильную горную позицию, чтобы новым боем задержать движение против­ника к Гайчжоу. Отдельные сотни отряда сторожили перевалы Уйдалинский, Папалинский и Чапанлинский.

Сюяньский бой и затем усиленная рекогносцировка Нигулинского перевала (за Чапанлинским) обнаружили тяготение армии Куроки не к Хайчену, не к Ляояну и к Мукдену, а к Гайчжоу, т.е. именно на путь наступления ген. Щтакелъберга.

В силу этого, приведенные выше соображения ген. Куропаткина о трудности усилить корпус Штакельберга не отвечали истинному положению дела, которое, напротив, было таково, что побуждало сделать этот корпус достаточно сильным для того, чтобы он мог преодолеть на своем пути сопротивление не только армии Оку, но и армии Нодзу и Куроки, двигавшихся ему во фланг и грозивших отрезать путь отступления нашему отряду, в случае, если бы он далеко углубился на юг.

Генералу Куропаткину, явно не сочувствовавшему переходу в наступление, надлежало или категорически от него отказаться, или, подчинившись приказанию гл-щего, исполнить его полностью. Только в таком случае он мог снять с себя ответственность за неудачу.

Между тем ген. Куропаткин, не предоставляя ген. Штакель­бергу того количества сил, которое предписывалось назначить гл-щим, поставил ему явно несоразмерную с этими силами задачу: — «На-ступлением в направлении на П.-Артур притянуть на себя возможно большие силы противника и тем ослабить его армию, оперирующую на Квантунском полуострове».

Конечною целью движения ставилось «овладение Цзиньчжоуской позицией и дальнейшее наступление к П,- Артуру. Ставя такие широкие и далекие цели и предписывая «произвести движение быстро и решительно», ген. Куропаткин, вместе с тем, и бар. Штакельбергу, /77/ как ранее Засуличу — на Ялу и Стесселю — на Цзиньчжоу, предписывает «не доводить дела до решительного столкновения и отнюдь не допускать израсходования своего резерва в бою, пока не выяснится обстановка».

В исполнение этого предписания ген. Штакельберг стал сосре­доточивать главные силы своего корпуса у Инкоу—Гайчжоу. Авангард их 17-го мая двинулся от ст. Ванзелин на юг, и часть его в тот же день имела лихое кавалерийское дело с противником у Вафангоу. 23-го мая к этому же пункту подошла голова колонны главных сил, и только в этот день прибыл к войскам бар. Штакельберг. Выбрав позицию к югу от станции, он приказал ее укрепить. Работы по укреплению были не сложны: на гребнях высот вырыты были окопы для артиллерии, лишенные всякой маски­ровки; к западу и востоку от них выкопаны были для стрелков ровики незначительной профили; опорных пунктов на позиции не было, и сама она, по своему протяжению, совершенно не соответствовала силам отряда; перед фронтом её была гористая местность, неудобная для маневрирования больших частей; правый фланг упи­рался в холмы, покрытые рощами.

Ген. Оку, узнав, что против него двинуты не все силы Манч­журской армии, а только один корпус, сам перешел в наступление и 31-го мая отбросил назад наш слабый авангард (6 б-нов, 8 ор., 1 с.). Вслед за ним отошла к Вафандяну и наша передовая конница (15 эскадр. и сот. и 6 кон. ор.). Тогда бар. Штакельберг приказал войскам своего корпуса занять «укрепленную» позицию, дабы принять на ней оборонительный бой. Согласно отданной на 1-е июня диспозиции, позиции заняли собственно 11 б-нов при 68 орудиях; в общем резерве оставлено было 8 б-нов и 16 ор.; авангард (6 б-нов, 1 сот. и 8 ор.), отходя под натиском про­тивника, должен был усилить левый участок позиции, кавалерии (11 сот. и 6 ор.) приказано было охранять правый фланг. В дополнение к диспозиции командиры частей получили в ночь на 1-е июня полевые записки с указанием путей отступления.

С рассветом 1-го июня японцы начали наступление двумя колон­нами и быстро оттеснили наш авангард. В полдень японские ба­тареи открыли сильный огонь по восточному участку. Наши батареи, стоявшие открыто на гребнях гор, понесли тяжкие потери. Под прикрытием своего огня японская пехотная дивизия повела наступ-ление на левый участок позиции и к 3-м часам дня подошла к нашим окопам на несколько сот шагов, а в 4 часа, засыпав эти окопы дождем ружейного и пулеметного огня, бросилась на них в атаку, пытаясь охватить наш левый фланг. Атака эта была от­бита нами сильнейшим ружейным огнем. Наступившая темнота не позволила японцам повторить ее, и они прекратили даже артиллерийский огонь. /78/

Частный успех — отбитие атаки — воодушевил ген. Штакельберга на переход в наступление, и он предполагал произвести его вечером того же 1-го июня или на рассвете 2-го. Однако диспозиции для этого им отдано не было, а были лишь посланы начальникам участков позиции записки, в которых говорилось, что командир корпуса предоставляет им «сговориться» между собою относительно атаки противника без всякого указания на создавшуюся обстановку. Кавалерия должна была содействовать атаке поисками на фланге и в тылу противника, оттянуть на себя часть его сил и выяснить, не идут ли к нему подкрепления. В общем, план наступления, по-видимому, был таков: главный удар нанести противнику на­шим левым флангом с охватом его правого фланга; нашему же правому флангу надлежало ограничиться обороной.

Ген. Оку, в свою очередь, решил атаковать нашу позицию всеми своими силами: одна дивизия должна наступать с фронта, другая — произвести обход нашего правого фланга, а третья — оста­ваться в резерве.

Японцы начали наступление на фронт нашего правого участка и охват его фланга в 6 ч. утра 2-го июня, и уже около 8 ч. утра 36-й в.-сиб. стр. полк обстреливался ими с трех сторон. Кон­ница наша, под командой ген. Самсонова, пыталась, было, еще в 5 ч. утра произвести указанный ей поиск на фланге и в тылу про­тивника, но была встречена сильным ружейным огнем из лесу и с высот к югу от д. Тафаншин. Спешившись, она завязала перестрелку, но под натиском значительных сил противника, наступавших на нашу позицию, вынуждена была отойти к д. Лункао, откуда и стала наблюдать за действиями противника, много способ­ствуя тому, что наша неудача не обратилась в катастрофу.

Для противодействия обходу японцами нашего правого фланга из частного резерва высланы были сперва 2 роты, а затем, из общего резерва — и полк с батареей. Эти войска лихой контратакой задержали наступление противника, но не смогли его остановить вовсе, и японцы продолжали врезываться клином между позициями 35-го и 36-го в.-сиб. стр. полков, грозя последнему полным окружением. Для спасения его ген. Штакельберг лично двинул в бой из 4 б-нов общего резерва еще два. Но и это не помогло делу: около 11½ ч. утра получено было донесение от ген. Самсо­нова, что японцы вышли в тыл корпуса севернее ст. Вафангоу. Таким образом, их обходное движение удалось вполне.

Между тем начальники двух атакующих колонн нашего левого участка еще и к 12-ти часам дня не успели «сговориться» о времени и способе действия. 1-я в.-сиб. стр. дивизия ген. Гернгросса сосредоточилась у д. Вафанвопен, для наступления, к рассвету, между тем как бригада 35-й пех. дивизии, ген.-м. Гласко, пред­назначенная для обхода правого фланга и находившаяся в тылу /79/ корпуса у д. Цюйзятунь, поднялась с бивака лишь в по­ловине 5-го часа утра. По дороге к Вафанвопену, ложным донесением, что японцы показались у д. Цюйзятунь и угрожают левому флангу корпуса, бригада была остановлена. Только к 10-ти час. утра выяснилось, что противника не видно здесь «и на десять верст кругом». Тогда бригада двинулась вперед. Но было уже поздно. Ген. Гернгросс, прождав 8 часов подхода отряда генерала Гласко, начал самостоятельно наступление, и хотя имел частный успех, но развить его не мог и около 2-х часов дня вынужден был отдать войскам приказ об отступлении, так как войска центра и правого фланга уже отходили под напором превосход-ных сил противника, изнуренные долгим боем и зноем и свое­временно не поддержанные действиями нашего левого фланга.

При отступлении пришлось оставить на позиции 17 орудий, боль­шею частью разбитых неприятельскими снарядами и лишившихся всех офицеров и прислуги. Мы потеряли в этом бою 124 офи­цера и 3348 н. ч. убитыми и ранеными. Противник не преследовал, и отступление совершилось под прикрытием прибывшего к концу боя Тобольского сиб. пех. полка.

Итак, мы в третий раз потерпели серьезную неудачу. При­чинами её, как и под Тюренченом и под Цзиньчжоу, следует считать внутреннее противоречие в данных к-щим армией ген. Штакельбергу директивах, недостаточную силу выдвинутого вперед корпуса; отсутствие разведки о силах противника; отсутствие диспо-зиции для боя 2-го дня, неопределенность приказаний, переданных полевыми записками; отсутствие инициативы у многих начальствующих лиц и полное отсутствие руководства боем со стороны командира корпуса; неумелое пользование им артиллерией, расположенной от­крыто, и конницей, работа которой сведена была целиком к наблюдению за противником.

Ответственность за неудачу возложена была, конечно, на ген. Штакельберга. Г.-а. Алексеев требовал даже отрешения его от командования корпусом, но защитником Штакельберга явился ген. Куропаткин. В письме от 3-го июля 1904 г. к гл-щему, он извинял ген. Штакельберга тем, что против него действовала большая часть высадившихся на Квантуне сил противника, что у нас к началу боя было только 36 б-нов, что гористая местность помешала разведке сил и расположения противника, и что выдвинутое положение его корпуса давало случай армии Куроки отрезать ему путь отступления.

Было бы долго входить здесь в разбор всех этих объяснений, остановимся на последнем: в то время как корпус ген. бар. Штакельберга вел бой у Вафангоу, передовые части армии Нодзу начали наступление от Сюяня к Хайчену и на Далинском перевале вступили в бой с отрядом ген. Левестама (10 б-нов и 20 ор.). /80/

Получив известие об этом бое, ген. Куропаткин сейчас же предписал ген. бар. Штакельбергу «даже в случае победного боя не увлекаться преследованием». Между тем это наступление было только демонстрацией: как только Нодзу стало известно об успехе, одержанном Оку под Вафангоу, он тотчас же, 3-го июня, прекра-тил наступление на Далинский перевал. Армия Куроки продвинулась за это время в направлении к Дашичао всего лишь на 50 верст. Итак, все эти страхи ген. Куродаткина были напрасны и свидетельствовали лишь об его непрозорливости. А между тем они, ко­нечно, отражались на психике бар. Штакельберга, вынужденного вести операцию, которой не сочувствовал к-щий армией, цели которой были очень далеки, а средства для их достижения очень малы, которая в самом же начале, даже «в случае победного боя», сводилась к нулю и теряла всякий смысл.

Под Вафангоу впервые сказалось губительно для дела двоевластие, царившее над армией в лице гл-щего и ком-щего армией, в качестве «самостоятельного помощника» первого. Различие их взглядов на способы ведения войны, проявлявшееся и ранее, на этот раз проявилось особенно резко, затянув производство задуманной первым из них операции почти на целый месяц. С Вафангоу ярко определилось в штабе гл-щего стремление «вперед» и желание захватить инициативу действий, а в штабе ком-щего армией тяготение «назад», «терпение» и «осторожность», преувеличенное представление о противнике и полное подчинение его воле, его инициативе.

Неудача под Вафангоу не поколебала однако наступательных тенденций г.-а. Алексеева, и он уже 7-го июня запросил ген. Куропаткина, не признает ли он возможным нанести армии Куроки отдельное поражение. Ген. Куропаткин ответил, что если наступление неприятеля с юга есть только демонстрация, то он перейдет с армией в наступление против Куроки.

Взаимное расположение сторон в это время было следующее:

1-я японская армия (Куроки) — 3 дивизии, 1 рез. бриг. и 1 кав. бр. — стояла двумя группами: у Айянамыня и Фынхуанчена; 2-я японск. армия (Ноги) — 4 дивизии — осаждала П-Артур; 3-я японск. армия
(Оку) — 3 дивизии и 1 кав. бриг. — после боя у Вафангоу, продвинулась вперед и занимала Сеньючен; 4-я японск. армия (Нодзу) — 3 дивизии — стояла у Сюяня.

Против армии Куроки — на Феншуйлинском, Модулинском и Тхазелинском перевалах стоял Восточный отряд: — 18 б-нов стрелков, 1 б-н сапер, 9 сот. и 40 оруд. 3-го сибирск. армейск. корпуса; им командовал теперь, вместо ген. Засулича, ген.-лейт. гр. Келлер; против арми Нодзу — у Симучена, на Далинском и Пханлинском перевалах стоял отряд ген. Левестама: 11 б-нов, /81/ 5 сот. и 28 ор. (части 4-го и 3-го сиб. арм. корпусов); против армии Оку — у Гайчжоу — 1-й Сибирский корпус ген. бар. Штакель­берга: 24 б-на, 6 эскадр. и 64 оруд. (1-я и 9-я в.-сиб. стр. дивизии). Связью между отрядами Штакельберга и Левестама служил отряд ген. Мищенко (23 сот. и 6 к. ор.), стоявший, после отхода от Сюяня, у Сахотана и наблюдавший перевалы Уйдалин и Чапанлин, а резервом им служил 4-й сиб. арм. корп. (24 б-на, 6 сот. и 32 ор.) — ген. Зарубаева, сосредоточенный на линии Танчи-Дашичао. Сибирская казачья дивизия (ген. Самсонова) вела разведку на фронте отряда ген. Штакельберга. Отряд ген. Коссаговского у Давана наблюдал течение Ляохе и Монголии, обеспечивая правый фланг армии, а отряд ген. Ренненкампфа (4 б-на, 8 сот., 8 гор. ор. и 6 кон. ор.) — стоя у Саймацзы и Цзянчана, прикрывал левый фланг армии. Главные её силы — 28 б-нов, 4 сот. и 80 ор. стояли на линии Ляоян-Хайчен, и сюда же подходили головные части 10-го арм. корпуса, за которым следовал 17-й арм. корпус.

Таким образом, Манчжурская армия занимала линию длиною около 200 верст от Инкоу до Цзянчана с небольшим резервом в Ляояне. Готовая всюду встретить противника, она была однако повсюду слаба для того, чтобы дать решительный отпор наступлению противника. Эта «кордонная система» ведения войны, давно осужден­ная историей и военной наукой, была на этот раз воскрешена Куропаткиным потому, что с самого начала кампании он определял все свои действия в зависимости от операций японцев и не пы­тался вернуть себе инициативу, и, во-вторых, потому, что сведения о противнике, его намерениях, силе и местонахождении были чрез­вычайно смутны, неопределенны и подчас совершенно отсутствовали. Отсюда вытекала крайняя чувствительность к слухам, выражавшая­ся в том, что при первом же тревожном известии о движении противника, — для противодействия ему, на угрожаемый пункт перево­дились части из одной группы в другую, эта последняя усилива­лась на счет третьей и т. д., создавая в результате — изнурявшее лю­дей «метание» из стороны в сторону и нарушение организации корпу­сов, дивизий, бригад и полков, получавших смешанный состав ¹.

¹)  Вот, что, например, рассказывает бар. Теттау: «26-го июня 12-й стрелк. полк получил приказ от ген. Келлера немедленно двинуться на Тхавуан, в виду того, что поступило донесение о наступлении японцев к перевалам; когда полк уже был в поход, получилось новое приказание вернуться назад. К 1 ч. ночи полк опять был на прежнем месте своей стоянки у Чинэртуня и нашел там приказ ген. Куропаткина усиленными переходами двинуться в Хайчен. В 4 ч. утра полк выступил; следующую ночь он провел в глу­бокой грязи под проливным дождем на каком-то перевале и 28 июня прибыл в Хайчен, но уже 29-го июня рано утром его перевезли по железной дороге в Ляоян, откуда ему предстояло снова вернуться к гр. Келлеру. Из Ланшангуаня 9-й полк, занимавший перевалы, был также послан в Хайчен, но по дороге получил приказание идти на Айсандэян, откуда был перевезен в Ляоян. Бар. Теттау прибавляет, что «офицеры сетовали на это постоянное перебрасывание частей, цель которого была неясна для войск». («Восемнадцать месяцев в Манчжурии с русскими войсками», ч. I, стр. 155) /82/

О малой осведомленности нашей о противнике и об отсутствии у наших вождей ясной и определенной цели действий и плана свидетельствует между прочим следующий факт.

12-го июня штаб г.-ад. Алексеева телеграфировал ген. Куропаткину, что по имевшимся у него сведениям, южная японская армия (Оку) заметно приблизилась к району нашего расположения, тогда как армия Куроки остается на месте, и потому спрашивалось: где и с какими силами предполагается дать отпор противнику, если обе его группы перейдут в наступление. Ген. Куропаткин ответил на это, что намерен дать бой у Дашичао.

В действительности же происходило следующее. По прибытии на театр военных действий гл-щего японскими армиями, марш. Ойямы, армия Куроки первою начала 11-го июня общее наступление их на Ляоян и 12 июня заняла Чипалинский перевал; 13-го — она оттеснила отряд ген. Ренненкамфа от г. Саймацзы и заняла Модулинский и Феншуйлинский перевалы, так что в руках Восточного отряда остался только Янзелинский перевал. В тот же день, 13-го июня, начала наступление к Ляояну армия Нодзу; 14-го числа она атако­вала отряд ген. Левестама, занимавший Далинский перевал, и после 3-часового боя заставила его очистить и отойти к Симучену. Очищение нами Далинского перевала вынудило и ген. Мищенко прекратить упорную и победную оборону Саньхотанскаго перевала, веденную им с 10-го по 15-е июня ¹. Чтобы не быть обойденным со сто­роны Далинского перевала, он отвел свой отряд к Танчи, впе­реди Дашичао, где уже сосредоточивались главные силы нашей армии, отходившей с перевалов.

¹)  Об этом эпизоде см. подробнее в моей книге — «Мищенко. Из воспоминаний о русс.-японск. войне». С.П.Б. 1908. Изд. В. Березовского.

Наконец, 26-го июня двинулась вперед и армия Оку, и в тот же день заняла Гайчжоу; наша конница и передовые части 1-го Сибирск. арм. корпуса отошли к Дашичао.

Таким образом, перевалы главного горного хребта — Феншуйлинского — были быстро потеряны нами. Японцы действовали в этом случае везде одинаково. Демонстрируя на фронте слабых русских отрядов, занимавших перевалы, они направляли значительные силы в обход их обоих флангов, и так как мы не догадались воз­вести на перевалах сомкнутых укреплений, позволяющих держать­ся до прибытия резервов, то позиции очищались нами при одном обнаружении обхода ¹. Между тем, японцы, заняв перевалы, тотчас же /83/ приступили к их укреплению, при чем укрепляли не только главные. но и второстепенные и даже горные тропинки, по которым могли бы пробраться в район их расположения наши одиночные разведчики.

¹)  Вот, что по поводу занятия нами Феншуйлинского хребта говорит в своих воспоминаниях о войне ген. штаба кап. А. Свечин: — «Расположение наших войск на Феншуйлинском хребте объяснялось только умышленным самообманом, умышленным предвзятым взглядом на хребет высотою в 2000 фут., как на непроходимое препятствие. Вследствие общей фальшивой идеи расположения войск, в принятом каждою частью положении для боя должны были заключаться недоразумения. На ложном основании зиждилось и укрепление горных проходов. Все внимание обращалось на то, чтобы обстрелять перекрестным огнем колесную дорогу, шедшую на перевал — будто противник угрожал нам атакой на автомобилях или будто он собирался повторить атаку наполеоновской конницей под Само-Сиерра. Фланги расположения наших отдельных отрядов заранее предлагались на съедение противнику. Тяжелые во­просы, которые ставила обстановка, не разрешались, а откладывались в дальний угол. В общем наше расположение в горных проходах никуда не годи­лось.» («В Восточном отряде. От Ляояна к Тюренчену и обратно. Марши, встречи, бои, наблюдения». Ст. 122—123).

Вследствие этого Феншуйлинский хребет скоро стал для нас непроницаемой стеной, скрывавшей расположение японских армий и их передвижения.

Попытки нашей конницы проникнуть за хребет не имели успеха. Наши разъезды всюду натыкались на японскую пехоту, засевшую в горах, в окопах. Тогда стали посылать охотничьи команды стрелковых полков, но и они не имели успеха. Не мало погибло в это время наших отважных разведчиков, смело шедших в лабиринт манчжурских сопок без знания китайского языка, с плохими картами, а иногда и без них, и с малым количеством денег, чтобы купить на них молчание местного населения и его содействие.¹

¹)  Вот какими чертами характеризует ведение разведки у нас тот же ген. шт. кап. А. Свечин: — «В общем разведка велась крайне неумело. Осо­бенно неумелы и неопытны были не младшие начальники-исполнители, а высшие, руководившие разведкой. Крайне робкое в серьезных действиях, наше управление в организации разведки отличалось и большой смелостью и непрактич­ностью. Разведочные команды получали странные задачи. Обследованием фронта противника не довольствовались; стремились войсковыми частями обследовать тыл противника, расположение его главных сил, открыть «планы и намерения врага». Как сквозь сито, гнали через неприятельские аванпосты наши охотничьи команды. Из полков выбирались лучшие низшие чины, лучшие офицеры; им давались самые туманные инструкции; собранные команды угонялись за 100 верст на гибель, тем более верную, чем отважнее были офицеры. Сотни пропавших без вести не оплачивали совершенно нестоящее сведение, принесенное одним удачником. В июне месяце 1904 г. это преступное уничтожение лучших сил Восточного отряда достигло самого большого напряжения. В безрезультатных охотничьих предприятиях было погублено не менее 15 % офицеров отряда и 10 % солдат.» («В восточном отряде». Стр. 127—128).

19-го июня один из наших разъездов обнаружил движение небольшого японского отряда по дороге от Тицао к Ляндясаню. Так как дорога эта выводила японцев к левому флангу позиции /84/ Восточного отряда, то обстоятельство это сильно встревожило начальника отряда гр. Келлера. Он решил немедленно же усиленной рекогносцировкой раскрыть силы противника и его намерения. Заду­мана была она весьма оригинально. До сих пор ночным боем пользовались, как хорошим, хотя и рискованным средством для достижения с наименьшими потерями наибольших, решительных результатов. На этот раз ночной бой должен был дать не победу, не захват неприятельской позиции, а только сведения о нем. Такое применение решительного средства к достижению частной цели должно было, конечно, обойтись нам не дешево.

Сформированы были две колонны разной силы и разного назначения: левая, под командой полк. Лечицкого (вторые б-ны 10-го и 24-го в.-с. стр. п.), должна была, собственно, разведать силы против­ника; правая — один б-н 22-го в.-с. стр. п., под командой подполк. Гарницкого, должна была отвлекать на себя противника для облег­чения действий первой колонны.

В ночь на 21-е июня обе они были двинуты на Сяокалинский и Ошхайлинский перевалы, штыками сбили передовые части японцев, но продвинуться вперед не могли и утром уже отошли обратно к Тхавуану, потеряв 15 офицеров и 430 н.ч.

¹) По словам г. А. Свечина, японцы потеряли 45 чел. (См. его — «В Восточном отряде», стр. 182).

Бой этот не досгиг поставленной гр. Келлером цели: японцы не обнаружили своей артиллерии, упорная же оборона ими перевалов создала представление об их значительных силах. Между тем неуспех этого боя должен быть объясняем прежде всего плохой организацией нападения, плохим знанием местности, поздним вы-ступлением колонн, отсутствием общего плана атаки и резерва и, наконец, назначением в состав левой колонны б-нов разных полков, но с одноименными ротами, что привело к путанице в суматохе ночного боя, когда части и люди перемешались.

Неудовлетворенный результатами этой усиленной рекогносцировки, гр. Келлер решил повторить ее с большими силами и назначил для этого 18 б-нов и 12 орудий ¹.

¹) В случае успеха гр. Келлер хотел ввести в дело весь Восточный отряд и отбросить японцев за Феншуйлинский хребет.

«В основу плана наступления положена была», — по словам уча­стника его, г. А. Свечина, —«неспособность наша к активным действиям днем, вследствие отсутствия у нас горной артиллерии и неумения и боязни развернуть в горах полевые батареи. Поневоле пришлось принять (опять) план нападения на японцев ночью».

Войска были разделены на три колонны. Руководство ими было возложено на ген. Кашталинского, который по рассказу г. А. Свечина, не скрывал своего враждебного отношения к предпринимаемому /85/ наступлению. При обсуждении плана атаки он молчал, а в журнале воен. действий своей дивизии накануне боя он собственно­ручно написал: — «В успех наступления 3-го июля, в коем на меня возложено управление главной атакой, я не верю. Кроме бесполезного пролития крови, из этого дела ничего не выйдет». ¹

¹) См. вышеназванную его книгу, стр. 194.

Действительно, так и случилось. Выступив из Тхавуана вечером 3-го июля, колонны наши быстро отбросили японские сторожевые заставы и заняли указанные им перевалы. Но с рассветом японцы сосредоточили значительные силы против нашей средней колонны и открыли по ней сильный огонь из горных орудий. Наша полевая артиллерия, по условиям местности, не могла соперничать с ними и была отослана ген. Кашталинским в тыл еще в 6 ч. утра. Не подготовленная артиллерийским огнем и не поддержанная им, атака нашей пехоты не удалась, и средняя колонна, по приказанию гр. Келлера, была отведена обратно на Янзелинскую позицию. Вслед за нею отошли и боковые колонны, хотя левая (12-й в.-с. стр. п.) и отбила все атаки японцев, пытавшихся сбить ее с Малого Сыбейлинского перевала.

И эта рекогносцировка дала нам очень мало, а стоила еще до­роже. Мы потеряли 3—4-го июля 1.240 чел., а японцы около 500 чел.

По поводу этого последнего боя, английский военный агент при армии Куроки, г.-л. сэр Ян Гамильтон высказывает свое «очень твердое убеждение», что если бы русские войска были смело упра­вляемы, то в любой момент, до 7 час. утра они могли прорвать японскую позицию в том или другом пункте. «Но как раз в ту минуту», — говорит он, — «когда надлежало броситься в отчаянную, решительную атаку, русскими, казалось, овладевала какая-то странная летаргия, как бы паралич воли».¹ Сэру Гамильтону кажется странным, как могут русские солдаты, «столь упорные и грозные при отступлении, быть такими нерешительными для атаки». Если бы однако Гамильтон знал отношение ген. Кашталинского к поручен­ной ему атаке и демонстративное поведение его перед войсками, он удивился бы выдержке, дисциплине и чувству долга русского солдата, в котором сами начальники убивали энергию и веру.

¹)  В частности, сэр Ян Гамильтон отмечает недостаточное использование в этом бою обеими сторонами своей артиллерии «безыскусственный способ» атаки русскими войсками, — в сомкнутых строях, чисто фронтальной, без применения к местности и без малейших попыток к обходам, и античный способ стрельбы залпами, принятый русскими, тогда как японцы открывали огонь залпами только в отдельных случаях, с больших дистанций, по сомкнутым русским строям.

Очевидно,  опасаясь  новых покушений со стороны русских отрядов на Феншуйлинский хребет, понимая, как близка была 3—4-го /86/ июля опасность прорыва этой стены, маскирующей силы и передвижения войск и обеспечивающей безопасность складов, Ойяма делает чрезвычайно ловкий стратегический ход, сразу меняющий создавшуюся игру. Он решает отодвинуть русские отряды от хребта и создать для них такую угрозу, которая парализовала бы окончательно их и без того слабые наступательные тенденции. С этой целью, он приказывает части армии Куроки 5-го июля, т.е. на другой же день после победной защиты ею перевалов, атаковать бригаду ген. Гершельмана у Сихеяна. После двухдневного упорного боя, Сихеян был занят 6-го июля японцами, и для них откры­вался теперь путь на Мукден, в обход (через Бенсиху) левого фланга Ляоянских позиций.

Понятна паника, распространившаяся в первое время после очищения Сихеяна, в командных сферах нашей армии. Мукден — сердце Манчжурии — был в то же время нашим крупным военно-административным центром, важною промежуточною базою нашей армии, резиденцией Наместника-главнокомандующего. Инженерная обо­рона его была еще только в зачатке; гарнизон был ничтожен по численности. Захват его смелым, внезапным ударом грозил неисчислимыми последствиями; преувеличенное же представление о противнике, в котором (особенно в лице Куроки) предполагали идеальное сочетание тонкого стратегического расчета со смелостью замыслов и дерзостью действий, заставляло в то время многих, очень трезвых людей, верить в возможность этого факта.

Опасное положение, в котором очутился Мукден, обострило и без того уже натянутые со дня Вафангоуской операции отношения между двумя вождями одной армии, ген.-ад. Алексеевым и ген.-ад. Куропаткиным. Первый находил, что создавшееся невы­годное для нас стратегическое положение есть результат пассивной стратегии Куропаткина, что последний, владея перевалами, упустил в свое время возможность разбить войска противника по частям, и что теперь единственным выходом из этого печального и опасного положения было вернуть себе инициативу действий немедленным переходом в наступление. Для этой цели имевшихся у нас в то время сил (131 б-н) ген.-ад. Алексееву казалось вполне достаточным. И потому еще 28-го июня он предложил ген. Куропаткину, для обеспечения его сообщений и особенно Ляояна, а также в видах приобретения большей свободы действий, сохраняя оборонительное положение на южном фронте и не ожидая нападения с востока, самому перейти в наступление против армии Куроки.

Но никогда еще дух армии не был у нас в таком пренебрежении, никогда еще так мало не учитывали и не ценили его, и никогда число, простое арифметическое соотношение сил, наших и противника, не подчиняло себе так полно полководца. /87/

Ген. Куропаткин и в этот раз ответил гл-щему, что силы Манчжурской армии малы, что необходимо включить в нее 1-й армейский и 5-й Сйбирский корпуса и, кроме того, прислать еще два корпуса из Европ. России.

Заявив ранее, что у Дашичао он намерен дать решительный бой, ген. Куропаткин отказывается теперь от этого намерения «в виду предполагаемой им группировки неприятельских сил и местных условий» и признает «соответственным, для улучшения стратегического положения Манчжурской армии, отвести войска от Дашичао, дабы у Хайчена сосредоточить сильную группу». Он предвидит, что оставление Дашичао повлечет оставление важного в стратегическом и экономическом отношении порта Инкоу, через который японцы будут получать продовольствие для своих армий в Манчжурии, — он сознает, что все это произведет неблаго-приятное для нас впечатление на китайцев, повлечет потерю стоящей в Йнкоу канонерской лодки «Сивуч» и лишит нас последней возможности поддерживать морем сношение с Артуром, — но ни одно из этих последствий не останавливает уже Куропат­кина в его намерении очистить Дашичао без боя.

Характерно, что обо всем этом гл-щий узнал лишь окольным путем, через Петербург из Высочайшей телеграммы от 30-го июня. Ему лично ген. Куропаткин сообщал в телеграмме от 30-го же июня, что, при предполагаемом им численном превосходстве японцев под Дашичаю, принимать решительный бой на неудоб­ной и растянутой позиции он признает нецелесообразным, но «отход наших войск последует только при переходе японцев в наступление...» — «Таковое ожидаю ежедневно»,— прибавлял генерал Куропаткин.

В ответ на Высочайшую телеграмму, г.-а. Алексеев всеподданнейше донес, что потеря Инкоу будет иметь для нас самые неблагоприятные последствия, особенно в отношении выручки П.­-Артура, в которой последний все более и более нуждается. Вместе с тем, ген.-ад. Алексеев вызвал к себе в Мукден ген. Куропаткина для обсуждения обстановки, создавшейся после очищения нами Сихеяна, и для убеждения его в необходимости перейти к активному образу действий. На этот раз ему как будто удалось склонить к наступлению ген. Куропаткина. На совещании, состояв­шемся 7-го июля, было решено: удерживая наши позиции против армии Оку и Нодзу (т.е. Дашичао и Инкоу), начать наступление против Куроки войсками Восточного отряда, 10-го и 17-го армейских корпусов.

Куропаткин казался настолько убежденным доводами гл-щего, что даже принял лично на себя руководство этой последней операцией и уже более не возвращался в Дашичао, куда он перенес из Ляояна, после Вафангоуского боя, свою главную квартиру. В /88/ действительности это было не так: возвращаться в Дашичао было незачем, ибо участь его была уже решена Куропаткиным: он должен был быть оставлен нами. Совещание 7-го июля внесло в этот вопрос лишь то изменение, что до него ген. Куропаткин склонен был очистить этот пункт без боя, а теперь это должно было быть сделано только после демонстративной обороны позиции. И так как такой способ действий всегда истолковывается как поражение, то, конечно, не ему, ген. Куропаткину, надлежало свя­зывать с этим сражением свое имя, все еще служившее залогом успеха.

Поэтому, хотя с того самого дня (26-го июня), как армия Оку заняла г. Гайчжоу, атмосфера у Дашичао все более насыщалась ожиданием решительного боя, — ген. Куропаткин, не выжидая развязки событий на этом важном стратегическом пункте и по-прежнему предоставляя ход их усмотрению и воле противника, 8-го июля уехал из Ляояна совсем в другую сторону от Дашичао, — в Аньпин и далее в Гудзяцзы. Здесь должен был сосредоточиться весь 10-й корпус, с которым ген. Куропаткин предполагал на­чать наступление против Куроки атакой Сихеяна.

Общее руководство войсками Южного отряда (1-й и 4-й Сибирские арм. корпуса) он возложил на командира 4-го Сиб. арм. кор­пуса, ген.-л. Зарубаева. Ставя задачею для Южного отряда охрану пространства от побережья Ляодунского залива к востоку на 50 верст и охрану Инкоу, ген. Куропаткин вместе с тем указывал ген. Зарубаеву, что положение его отряда представляется не вполне обеспеченным, так как, по имеющимся све-дениям, противник собрал у Симучена значительные силы, которые могут быть двинуты им на путь отступления Южного отряда к Хайчену. Поэтому, признавая позицию у Дашичао неудобной для обороны, ге-нерал Куропаткин полагал наиболее целесообразным отвести отряд к Хайчену, где могут быть сосредоточены 1-й, 2-й и 4-й Сиб. арм. корпуса и часть 10-го корпуса. Отступление, по мнению к-щего армией, должно было однако начаться не иначе, как под сильным давлением передовых частей противника на наши арьер­гарды.

По сведениям, имевшимся в конце июня в штабе армии, про­тив Южного отряда сосредоточилось у Дашичао 5 или 6 японских дивизий, не считая резервных бригад. Но накануне боя мнение ген. Куропаткина о численности противника изменилось. Сообщая 9-го июля ген. Зарубаеву, что он принимает на себя руководство наступлением против Куроки, и вторично указывая, что задача Южного отряда не должна носить характера упорной обороны, ген. Куропаткин высказал предположение, что против Южного отряда действуют, «ве-роятно, менее 4-х дивизий, не считая резервных войск». Это резкое понижение численности противника, вероятно, /89/ и должно было обеспечить  исполнение данного ген. Зарубаеву в той же директиве приказания: — оттянуть  в свой  общий  резерв часть сил 1-го Сибирск. корпуса, а это последнее обстоятельство, в свою очередь, обеспечивало Куропаткину  исполнение его требования о не­упорной обороне Дашичаоской позиции.

Южный отряд насчитывал в это время в составе обоих своих корпусов 48 б-нов, 51 сот. и 114 ор. Резервом для этих войск служила бригада 35 пех. див. с 30 ор., стоявшая в Ляояне, а в крайнем случае, при отсутствии опасности со стороны Симучена, на поддержку их могла быть двинута из Хайчена еще одна бригада (31-й пехот. див.). Стало быть, на подкрепление Южному отряду могло быть послано 16 б-нов, 4 сот. и 30 орудий.

Этих сил, казалось, уже можно было считать достаточным для того, чтобы, действуя по внутренним операционным линиям, сильным энергичным ударом спутать расчеты и планы противника и заставить его считаться с нашей волей. Для этого нужна была решимость, ясно поставленная и всеми видимая цель, нужен был свой определенный план действий, твердость в его осуществлении и согласие между вождями.

Но ничего этого не было. Как и в дни вафангоуской операции, гл-щий проявил стремление вперед, а к-щий армией обнаруживал стремление назад, так как всякая позиция, находившаяся у него в тылу, казалась ему лучше той, которую он в данный момент занимал; гл-щий ставил целью выручку П.-Артура, а к-щий армией ее не признавал и не задавался ею, так как судьба осажденной крепости в это время его еще мало тревожила. Хотя война тяну­лась уже с полгода, но целью действий ген. Куропаткина все еще было сосредоточение армии. Едва прибывали на театр военных действий одни части, как он уже писал о необходимости выслать из России новые и, ожидая их, — «сосредоточивался...» Наконец, план действий гл-щего заключался в решительном противо-действии противнику и требовал наступления для победы; образ действий к-щего армией был всегда пассивный: всюду лишь демонстративная оборона и забота о заблаговременном отступлении.

На согласование этих противоречий, на взаимное убеждение друг друга в правоте своих взглядов, на преодоление колебаний одного и настойчивости другого уходило дорогое время.

И никогда, быть может, ген. Куропаткин не проявлял столько колебаний и нерешительности, как под Дашичао.

Он не мог не понимать чрезвычайной важности обладания нами этим пунктом. Он понимал это, как видно из всеподданнейшей его депеши Государю, сообщенной 30-го июня адм. Алексееву, и чем вернее оценивал его сам, тем более убеждал его в нем гл-щий, тем сильнее, видимо, росло в душе ген. Куропаткина чувство ответственности за неудачу, страх пред нею, неуверенность /90/ в успехе, и тем сильнее прельщала его позиция. Быть может, в тактическом отношении она и была выгоднее дашичаоской, но стратегического значения она не имела никакого; это было ясно всем, и этого не мог в тайниках души не сознавать сам ген. Куропаткин. И, сознавая это, он долго не решается отказаться от возможности дать решительный бой у Дашичао и тем открыть себе путь к П.-Артуру.

Мы знаем уже, что в начале июня он решительно заявил гл-щему, что бой у Дашичао будет дан. Но 25-го или 26-го июня в вагоне к-щего армией, в Дашичао, собирается военный совет, на котором обсуждается, казалось бы, уже решенный вопрос: сра­жаться ли на дашичаоской позиции или очищать ее без боя. Ген.-квартирмейстер штаба армии, ген.-м. Харкевич высказался за первое решение вопроса, а начальник штаба армии, ген.-л. Сахаров — за второе; ген. Куропаткин согласился с последним. Отдана была диспозиция для отступления войск от Дашичао. Часть обоза уже ушла. Но на утро вопрос был перерешен в смысле принятия боя у Дашичао.

28-го июня, предписанием за № 6258, ген. Куропаткин сообщил ген. Зарубаеву, что в целях наилучшего обеспечения себе успеха решительного столкновения с противником и для того, чтобы дать наиболее прочную опору переходу армии в наступление, он, к-щий армией, признает наиболее целесообразным сосредоточиться к Хайчену, но предлагает начать отход с позиции не иначе, как под сильным давлением передовых частей противника на наши арьергарды.

Решение удерживать боем позиции у Дашичао явилось у генер. Куропаткина вновь 5-го июля, когда к Дашичао стали подходить направленные туда ранее подкрепления: бригада З5-й пех. дивизии и головные части 3-й пех. дивизии, вследствие чего ген. Зарубаеву приказано «деятельно продолжать укрепление избранных позиций». Но уже 6-го числа подвоз подкреплений к Дашичао прекращен: в Дашичао приказано высадить только один полк 3-й дивизии, а прочие оставить в Ляояне, и Южному отряду иметь в виду отход к Хайчену. 7-го июля, на совещании с гл-щим, как мы уже знаем, решено удерживать позиции у Дашичао, а 9-го — ген. Куропаткиным дана ген. Зарубаеву директива, в которой указывалось, что возложенные на Южный отряд задачи «не должны носить харак­тера упорной обороны, и если противник развернет для боя значительные силы, — с боем отходить на Хайчен». Таким образом, опять, как в дни, предшествовавшие Вафангоу, на все эти пререкания, совещания и колебания бесполезно был потерян почти месяц. Японцы, конечно, им воспользовались и, овладев Феншуйлинским хребтом, грозили теперь уже самому Мукдену.

Отъезд ген. Куропаткина из Дашичао в Ляоян, свидание его с гл-щим в Мукдене и затем отъезд к-щего армией в Гудзяцзы /91/ не могли укрыться от японских шпионов, легко скрывав­шихся в китайском населении, — были сообщены ими, куда следует, и правильно истолкованы штабом Ойямы: «центр тяжести военных действий переносится русскими с юга на восток, против Куроки, угрожающего Мукдену. Дашичао, очевидно, потерял свое значение в глазах русского к-щего армией, он покинул его, не­смотря на угрожавшую этому пункту опасность, почти накануне её осуществления.» И вот, чтобы сохранить за собой инициативу действий, чтобы отвлечь внимание Куропаткина от армии Куроки снова на юг и помешать атаке Сихеяна, Ойяма решает вновь предупре­дить русских в наступлении и приказывает армиям Оку и Нодзу атаковать наш Южный отряд у Дашичао.

10-го июля, как всегда, рано утром, японцы начали наступление на правый наш авангард, стоявший у д. Потайцзы, а в 9 час. утра атаковали и левый авангард — у д. Нандалин ¹. Наши отряды упорно оборонялись, и, чтобы сбить их, японцы ввели в дело почти 2 дивизии и 30 орудий. Но и эти силы не сломили упорства обороны, и японцы были остановлены огнем наших батарей, которые, наученные горьким опытом под Вафангоу, чрезвычайно метко стреляли теперь с закрытых позиций. В 4 ч. дня японцы прекратили бой.

¹) Наши намерения, планы и действия до такой степени проникнуты были в это время мыслью об отступлении, что, даже занимая для боя позицию фронтом на юг, отряды впереди ее назывались арьергардами. Мы называем их теперь авангардами, каковыми они и были по существу.

На основании тюренченского, цзиньчжоуского и вафангоуского опытов, быть может, следует предположить, что со стороны противника это было лишь усиленной рекогносцировкой расположения наших войск, с целью обнаружить нашу артиллерию. Как бы то ни было, но 11-го июля японцы возобновили наступление и стреми­тельно атаковали центр нашей позиции, занятый 12-м Барнаульским сиб. пех. полком. Отброшенные штыками барнаульцев, они сосредоточили против одного полка целую дивизию, но атакой мед­лили. Они, видимо, ждали результатов своих действий на наши фланги: 60-орудийной батареей они громили наш правый фланг, занятый войсками 1-го сиб. арм. корпуса, и демонстрировали против левого, занятого бригадой ген. Шилейко. Однако и в этот день наша артиллерия боролась так же искусно, как накануне. Бар-наульцы, предводимые своим молодцом-командиром, полк. Добротиным, то и дело сами переходили в наступление. Ген. Шилейко искусно переменил фронт своего боевого порядка под огнем противника и заставил его развернуть значительные силы. Конный отряд ген. Мищенко грозил в то же время японцам обходом их правого фланга; 1-й сиб. корпус стойко держался под сильным артиллерийским огнем. И общее одушевление наших войск /92/ успехом обороны росло. Только в половине 8-го часа веч. японцы наконец отважились, под покровом быстро сгущавшихся сумерек, произвести штыковую атаку на центр нашей позиции, но барнаульцы лихо ее отбили штыками. И еще три раза бросались японцы на нашу позицию, но каждый раз барнаульцы встречали их шты­ковой контратакой, а томцы — метким ружейным огнем. Видя безуспешность всех своих усилий, японцы прекратили бой в 9 ч. вечера. Мы потеряли за эти два дня 37 офицеров и 782 н. ч., а у японцев выбыло 50 офицеров и около 1000 чел. н. ч.

Воодушевленные первым серьезным успехом за полгода войны, войска Южного отряда ждали на утро или новой атаки противника, или перехода их самих в наступление. Но ожидания эти не сбы­лись: в ту же ночь, после победоносного боя, войска Южного от­ряда оставили позиции, которые они так доблестно защищали два дня, и отошли к Хайчену,

Ответственность за это отступление, сводившее к нулю наш первый моральный и материальный успех, приходится возлагать не на ген. Зарубаева. Еще перед боем ему было определенно указано к-щим армией: 1) на превосходство сил японцев, сравнительно с численностью войск Южного отряда; 2) на опасное положение отряда в виду возможности прорыва противника в тыл, к Хайчену, через Симучен; 3) на непригодность дашичаоской позиции для решительного боя на ней, и, наконец, 4) на то, что оборона позиции отнюдь не должна быть упорной.

Но и во время боя, находясь в Аньпине, за сотню верст от Дашичао, к-щий армией не оставлял ген. Зарубаева своими указаниями в том же духе. Так, в самый разгар боя он счел нужным телеграммами сообщить ген. Зарубаеву, что «действия япон­цев против 1-го корпуса могут иметь демонстративное значение», — что японцы обладают способностью «сосредоточивать значительные силы в горной местности по тропам и даже двигаясь без дорог», и потому нужно опасаться обхода ими нашего левого фланга, — что про­тив Южного отряда возможно ожидать усиления неприятельских войск, и т. д. Понятно, что такого рода сообщения, получаясь во время успешного хода боя, должны были производить на ген. Зарубаева впечатления «ушатов холодной воды» и, конечно, не способствовали выработке в нем инициативы развить успех, вопреки этим забо-там и опасениям к-щего армией и полученных им ранее указаний.

Отступление от Дашичао после блистательно отбитых атак противника принято было войсками с чувством глубокой обиды и возмущения. Уезжавшему из Дашичао, как всегда в коляске, не­любимому войсками ген. бар. Штакельбергу громко бросались вслед бранные слова. Станция и вокзал подверглись разгрому. Последствием очищения нами Дашичао было занятие японцами Инкоу. Но /93/ мы до сих пор закрывали доступ японцам в Монголию и тем обеспечивали её спокойствие; вместе с Инкоу и Ляохе мы потеряли так­же крайне важный и ценный путь сообщения, по которому из глу­бины Манчжурии и Монголии нам доставлялись в изобилии скот, фураж и продовольственные запасы ¹; наконец, потеряв Инкоу, мы потеряли и стоявшую на его рейде канонерскую лодку «Сивуч»: она была спешно отведена вверх по Ляохе и там, по малому количеству имевшегося на ней в то время динамита, довольно плохо взорвана и затоплена после взрыва.

¹)  И действительно, уже в начале августа начались опасения за Монголию, а положение малочисленного Ляохейского отряда признано было серьезным, и он был увеличен. До сих пор мы вели войну на два фронта —южный и восточ­ный — теперь создался третий — западный. В то же время интендантство армии на­чало испытывать и затруднение в мясе, доставка которого из Монголии сильно уменьшилась.

Получив донесение о бое у Дашичао, г.-а. Алексеев не мог не прийти к заключению, что отступление наших войск после двух­дневной успешной обороны ими своих позиций не вызывалось никакой необходимостью, так как серьезного обхода нашего левого фланга не было, а в резерве у Симучена оставался еще весь 2-й Сибирский корпус. — Поэтому он запросил к-щего армией об истинных причинах отвода войск к Хайчену. Прямого ответа на этот вопрос ген. Куропаткин не дал, а лишь сообщил директивы, данные им разновременно ген. Зарубаеву.

И, действительно, что он мог ответить? Его действия в эти дни были полны непонятного противоречия. Согласившись на совещании 7-го июля с гл-щим начать наступление против Куроки с войсками Восточного отряда, 10-го и 17-го корпусов, — сам вызвав­шись принять на себя руководство этой операцией и для этого покинув Южный отряд накануне боя, ген. Куропаткин при первых же известиях о наступлении японцев на Дашичао оставил Гудзяпзы и возвратился к войскам южной группы, которые нашел уже под Хайченом. А как же наступление? А угроза Куроки Мукдену? Почему всем этим он вдруг пренебрег?

Не подозревая совершившейся во взглядах ген. Куропаткина перемены, гл-щий 11-го июля телеграфировал ему, что принятое ими сообща 7-го июля решение начать немедленное наступление против армии Куроки удостоилось Высочайшего одобрения, и что для этой цели должны быть назначены достаточные силы. Но, узнав 12-го июля, что ген. Куропаткин возвращается в Ляоян, гл-ший осторожно запросил его: предполагается ли им исполнить решение 7-го июля; когда он рассчитывает начать наступление, с какими силами и какие меры приняты им для противодействия обходу левого фланга нашего расположения? /94/

На первую из этих телеграмм ген. Куропаткин ответил гл-щему 14-го июля, что для наступления против Куроки в 10-м и 17-м корпусах и в Восточном отряде имеется всего лишь 64 б-на, а необходимо 80 б-нов; для этого он просил или возвратить в состав 10-го и 17-го корпусов вторые бригады 31-й и 35-й пех. дивизий, находившиеся в Хайчене, или, «для ускорения начала энер­гичных наступательных действий», назначить в состав армии го­ловную дивизию 5-го Сиб. арм. корпуса, предназначенного для обо­роны Приморской области.

Ген.-адъют. Алексеев, считая, что 64 б-нов, находящихся на южном фронте, достаточно для того, чтобы «с уверенностью (в успехе) встретить неприятеля», изъявил свое согласие на назначение 54-й резервн. пех. дивизии в состав Манчжурской армии, но при условиях: 1) чтобы, не дожидаясь прибытия этой дивизии, вторые бригады 31-й и 35-й пех. дивизий были включены в свои корпуса и 2) чтобы наступление на армию Куроки было начато безотлагательно.

Но ген. Куропаткин, хотя и указывал гл-щему на мероприятия, способные «ускорить начало энергичных наступательных действий», на самом деле, очевидно, не был склонен к ним. В тот же день, 14-го июля, он сообщил гл-щему, в ответ на его вторую телеграмму, что 10-й и 17-й корпуса совершенно не готовы к дей-ствиям в горах; что часть их колесного обоза спешно обращается во вьючный, что дороги разрабатываются, карта местности пополняет­ся, о силе и расположении противника собираются дополнительные сведения, и что вследствие всего этого определить время перехода в наступление пока не представляется возможным; для противодействия же намерению противника обойти наш левый фланг, им выдвинут к Бенсиху небольшой отряд.

Итак, ген. Куропаткин снова отказывался от принятого им решения перейти в наступление. Но, может быть, за то он будет упорно оборонять Хайченскую позицию, к которой так стре­мился, сосредоточение на которой было куплено ценою потерянной победы? Да, объезжая 17-го июля Хайченскую позицию, он сказал начальнику 1-й вост.-сиб. стр. дивизии, ген.-л. Гернгроссу, показывая на Хайчен-хэ: — «Дальше этой реки ни шагу!»... А 19-го июля уже принято было решение очистить и Хайчен.

Что же случилось? То, что все время случалось с нами в эту злосчастную компанию, что всегда случается с пассивными борцами. Ген. Куропаткин, стремясь к Хайчену, «рассчитал без хозяина». Хозяином же был Ойяма, который 18-го июля и перешел в на­ступление всеми своими тремя армиями.

Куроки атаковал: одною колонною — 10-й арм. корпус (г.-л. Случевский), стоявший у Лагоулина и занимавшей Юшулинский и Пьенлинский перевалы, а другою — Восточный отряд (ген.-л. гр. Келлер) на Янзелинском перевале (у д. Тхавуань). /95/

Нодзу атаковал 2-й сиб. арм. корп. (ген.-л. Засулич) — у Симучена, а Оку — передовые части 1-го сиб. арм. корп. (ген.-л. бар. Штакельберг) и 4-го сиб. арм. корп. (г.-л. Зарубаев), стоявшие южнее Хайчена.

В то время как действия Оку против Южного отряда носили демонстративный характер и имели целью удержать его на месте, Нодзу повел свою атаку очень энергично и двумя дивизиями обру­шился на правый фланг 2-го сибир. корпуса, занятый бригадой 31-й пех. дивизии. Полки бригады, поддержанные отрядами полковников Лордкипанидзе и Поповича-Липоваца, мужественно оборонялись, са­ми переходя в частные штыковые атаки, и хотя потеряли при этом 75% своих офицеров, но все-таки сдержали наступление японцев. Однако угроза противника обойти наш правый фланг и отрезать отряд от южной группы была так велика, что к-щий армией приказал ген. Засуличу отвести свой корпус к Хайчену. Отход после упорного боя в страшный знойный день был крайне труден. Корпус потерял 27 офицеров, 730 нижн. ч., причем 5 офицеров и 120 н. ч. были жертвами солнечного удара.

Для атаки Восточного отряда Куроки направил 1½ дивизии. Бой начался на рассвете столкновением противника с нашими охотничь­ими командами. Последние держались очень упорно и обнаружили обход нашего правого фланга японской пехотной бригадой (6 б-нов). Для противодействия обходу здесь были спе-шно собраны 10 рот, которые и остановили его.

Затем начался артиллерийский поединок, во время которого, около 3-х часов дня, был убит н-к отряда, г.-л. гр. Келлер, обходивший позицию и воодушевлявший войска примером личного мужества.

Нельзя сказать, чтобы гр. Келлер пользовался большим авторитетом, как полководец, — дела под Хояном 21-го июня и 4-го июля не способствовали этому, — но все же это был один из лучших наших генералов в эту войну: как вождю, ему были присущи энергия, настойчивость в достижении боевых целей и лич­ное мужество. Недоставало «уменья», что он и сам признавал неоднократно, прося ген. Куропаткина освободить его от командования отрядом, так как чувствовал себя не подготовленным к столь ответственной задаче. В отряде графа все любили, как человека и начальника. Он был прост с солдатами, с офицерами держал себя как джентльмен и старший товарищ и был для всех доступен. В его отношениях к войскам чувствовалась искренняя сердечность и заботливость, и они всегда видели его: на биваке — рядом с собою, среди коновязей и палаток; на походе — среди колонн, на коне; в бою — под огнем. Такой именно н-к и нужен был войскам Восточного отряда, среди которых авторитет высших н-ков был сильно поколеблен и ослаблен событиями /96/ Тюренченского боя. Под мягкой, но твердой рукой гр. Келлера отряд оправился, повеселел и дрался молодецки. Личное му­жество н-ка отряда увлекало всех.

Его смерть произвела, конечно, на войска потрясающее впечатление, но не ослабила их стойкости.

По свидетельству участника этого боя, г. А. Свечина, «день 18-го июля был блестящим днем для  нашей артиллерии». Атаковавшие Тхавуанскую позицию японские войска располагали 12-ю полевыми и 1 горною батареями. Против наших 28 полевых орудий и 4-х слабых конно-горных пушек погранич. стражи у японцев было 78 орудий. Тем не менее, наша артиллерия, деятельно работая до вечера, парализовала большую часть японских батарей и удачно помогала стрелкам отражать наступление японской пехоты ¹.

¹) См. его «В Восточном отряде», стр. 23

Зато в управлении боем тотчас после смерти гр. Келлера на­чались недоразумения, повлекшие, между- прочим, несвоевременный отход с позиции на левом фланге 23-го в.-сиб. стрелкового полка -— и в результате боевого дня, отряд был отведен ген.-м. Кашталинским на Ляндясанскую позицию в 30 верстах от Ляояна ².

¹) Ген. Куропаткин называет эти решения отвести отряд к Ляндясаню «слишком поспешным».

Атака японцев на 10-й корпус началась внезапным нападением их, под покровом предрассветного тумана, на сторожевое охранение, выставленное на Юшулинском перевале от 122-го пех. Тамбовского полка. Нападение это удалось, — и полку грозила опасность быть смытым со своего бивака лавиной японского огня и штыков. Его спасла находчивость подполк. Липпомана, который бросился со своим б-ном на японцев и задержала их наступление. Полк успел занять позицию на сопках позади бивака; здесь на помощь ему подоспе-ли части резерва, — и дальнейшие попытки противника продвинуться вперед не имели уже успеха до вечера.

Одновременно с атакой Юшулинского перевала японцы атаковали и Пьенлинский перевал, занятый бригадой  9-й пех.  дивизии (г-м. Мартсон). Под давлением значительных сил, сразу введенных противником в дело, — угрожаемый обходом обоих флангов, авангард бригады уже в 8-м часу утра начал очищать позицию. На помощь ему ген. Случевский двинул весь свой резерв, — и бой затянулся до вечера. Однако, когда обнаружился обход японцами левого фланга позиции долиной р. Тайцзыхе, не было уже средств отпарировать его, — и корпусу пришлось отступить к Аньпилину.

Теперь армия Куроки была от Ляояна в расстоянии всего лишь 35 верст, тогда как войска Южного отряда (1-й, 2-й и 4-й Сиб. арм. корпуса) находились от него в 60 верстах. Опасаясь за их /97/ судьбу, ген. Куропаткин  19-го июля отдал приказ очистить Хайчен, что 20-го и было исполнено.

21-го июля войска Южного отряда сосредоточились на Айсандзянской позиции.

Серьезность положения, создавшегося для нашей армии вследствие потери ею в течение одной недели позиций у Дашичао и Хайчена побудила  гл-щего 20-го же июля прибыть из Харбина в Ляоян для нового совещания с к-щим армией. И на этом совещании, и затем в письме от 23-го июля г.-а. Алексеев, в виду угрожающего положения армии Куроки, предлагал г.-а. Куропаткину прило­жить все усилия к тому, чтобы ее отбросить. Считая рискованными бой с соединенными японскими армиями на Ляоянской позиции, хотя, и укрепленной, но не представлявшей особых выгод на фронте, а в тылу имевшей реку, гл-щий находил наиболее выгодным теперь-же атаковать армию Куроки, демонстрируя на южном фронте. Для, противодействия возможному обходу японцами Ляндясанской позиции с востока и операциям их против Мукдена, гл-щий  перечислил весь 5-й Сибирск. арм. корпус из Южно-Уссурийской группы войск в состав Манчжурской армии  и приказал ему сосредоточиться у Мукдена.

На  новое  предложение перейти в наступление ген.-а. Куропат­кин ответил г.-а. Алексееву 24-го июля в том смысле, что меры, принятые им против наступления японцев по правому берегу Тайцзыхе,  значительно ослабили способность Восточного отряда к пе­реходу в наступление до подхода подкреплений и обороноспособность южной группы войск.

Опять, стало быть, оставалось ждать событий и подчинять свои действия воле противника.

Сознавая, что этих объяснений недостаточно, ген. Куропаткин, в оправдание своего образа действий и в объяснение неудач, постигавших Манчжурскую армию в течение первого полугода войны, представил теперь в Петербург и гл-щему, г.-а. Алексееву, доклад, в котором подробно изложил, почему Манчжурская армия и по сосредоточении своем все-таки не переходит в наступление, а отступает с одной позиции на другую. По  словам доклада, к этому побуждает его, к-щего армией, прежде всего превосходство сил противника, дающее  последнему возможность сосредоточивать значительное их количество в точке удара. Затем, на стороне японцев ген. Куропаткин признает следующие преимущества: луч­шую подготовку и приспособленность к обстановке войны, много­численную и отличную горную артиллерию, вьючный обоз, более легкую солдатскую ношу, высокий подъем духа и энергичное, уме­лое командование ими.

Русским войскам, по мнению нашего к-щего армией, приходи­лось вести войну в непривычных условиях. Обозы и солдатская /98/ ноша тяжелы, горной артиллерии почти нет; гаолян дает наступающим японцам большие преимущества; многочисленная конница наша стеснена при действии в горах и, наконец, в нашей армии не видно особого боевого воодушевления «вследствие неясности целей и причин войны».

На основании всех этих данных г.-а. Куропаткин полагал, что для полного обеспечения успеха наступления нам нужно иметь значительное превосходство сил, а для этого необходимо отправить в Манчжурию еще два корпуса войск; при мобилизации не брать запасных старших возрастов; все корпуса снабдить горной артиллерией, полковой обоз иметь двуколочный и частью вьючный, по­полнить некомплект офицеров и безостановочно усиливать прово­зоспособность Китайской Восточной ж. д.

Было бы долго входить здесь в разбор этих объяснений ген. Куропаткина, где в актив японцев был поставлен даже «гао­лян, благоприятствовавший им при наступлении (как будто он не мог благоприятствовать при наступлении и нам!), и энергичное, умелое командование ими, а в нашем пассиве умолчано о том, в какой степени наши неудачи зависели от стратегии наших полководцев, — в какой степени на них влиял подбор начальников и свойства их командования. Зато не было забыто «слабое боевое воодушевление» армии.

Мы же можем сказать, что боевое воодушевление было недоста­точно только там, где были начальники, равнодушные к славе и пользе отечества, — «панические генералы», презиравшие свои войска и презираемые ими, грубые, надменные, невежественные, заботливые о себе и не заботливые о войсках. Но были генералы, войска которых и в этой «бесполезной войне» горели боевым воодушевлением в сознании, что на ратном поле не время спорить о причинах войны, что спор идет о чести, достоинстве и славе государ­ства, народа и армии, —войска которых верили в своих вождей и сильные этой верой готовы были на всякие жертвы. То были Кон­дратенко, Мищенко, Гернгросс, Самсонов, Ренненкампф, гр. Келлер, Зарубаев, Данилов и др. Однако нельзя умолчать и о том, что постоянные отступления страшно деморализовали войска. Все чаще и чаще стало проявляться в них сознание, что «как ни де­рись, а все равно велят отступать», и, стало быть, жертвы напрас­ны. И все чаще и чаще приходилось слышать жалобы войсковых н-ков, что становится все труднее удерживать солдат в бою на месте.

В 20-х числах июля наступил «период дождей» и более на две недели прервал военные действия. Ливень размыл дороги и нанес на них со скатов гор песок, ил и камни. Ручьи об­ратились в бурно шумящие, грозные потоки, затоплявшие лощины и /99/ деревни, сносившие мосты, вырывавшие вековые деревья и смывавшие
биваки. Черноземные, прекрасно обработанные поля стали пучинами черной, жидкой и зловонней грязи, в которых тонули низенькие солдатские палатки. Над Манчжурией повисло низко серое, хмурое небо, давившее душу своею безотрадною бесконечностью.

 

 

ГЛАВА  ПЯТАЯ.

П.-Артур.

 

Почти одновременно с тем, как Манчжурская армия отошла на свои последние позиции пред Ляояном, — и Квантунская группа войск утратила свои передовые позиции и отошла под защиту фортов П.-Артура.

После Цзиньчжоуского боя войска ген. Фока отступили, как известно, к Волчьим горам, в 7—8 верстах от крепости.

Однако оставаться на этой позиции, столь близкой к крепости, все еще не готовой противостоять штурму, было признано опасным и потому решено было попытаться задержать врага на так называемой передовой горной позиции, — в 15—19 верстах от П.-Артура. Это — прерывчатая линия высоких сопок, тянущаяся поперек полуострова, с несколькими характерными вершинами: Куинсант, Юпелаза, высоты 139 и 178. Линия гор пересекается Лунвантанской долиной, правый (восточный) берег которой носит особое название —Зеленых гор. До войны об этой позиции не говорили вовсе; между тем она обладала большими достоинствами: ее нельзя обойти, ее трудно атаковать, у неё хороший обстрел и возможность перекрестной огневой обороны.

Первоначально, после Цзиньчжоуского боя и отхода войск на Волчьи горы, позиция эта была занята охотничьими командами, наблюдавшими за противником. Теперь, в конце мая, команды эти были усилены частями пехоты и артиллерии, позиция была разделена на три участка и приступлено было к её укреплению. В общем, позиции заняли: 8³/₄ б-на, 16 охотн. ком., 38 ор. и 8 пулеметов; частный резерв составляли 3 б-на, общий — остававшийся на Волчьих горахъ — 6 б-нов и 32 орудия. Наибольшее количество войск, занимавших передовую горную позицию, было сосредоточено на левом участке её — от выс. 139 до Инчензы; правый и средний уча­стки были заняты слабее, и на них не было ни одного скорострельного орудия.

В течение целого месяца, после взятия Цзиньчжоуской позиции, противник нас не беспокоил: он тралил мины в бухте Дальнего, высаживал там новые войска, укреплял Цзиньчжоу и деятельно окапывался перед нашей горной позицией — и только 13-го июня атаковал ее /100/ 5 охотн. команд, занимавших правый участок, выбил их с гор Уайцелаза и атаковал Куинсан. Рота, занимавшая этот пункт, не выдержала огня японской батареи и отошла, а вслед за Куинсаном очищены были и Зеленые горы.

Так как последнее обстоятельство грозило тем, что японцы, пройдя Лунвантанской долиной, разрежут отряд наш на две части, решено было, во что бы то ни стало, взять обратно Зеленые горы; с этой целью 20-го июня, на рассвете, части правого фланга, из со­става 7-й в.-сиб. див. (ген.-м. Кондратенко), стремительно атаковали Зеленые горы и высоту 93 и быстро сбили с них японцев.

Успех воодушевил наши войска, и решено было на следующую же ночь отобрать назад и Куинсан, и высоту 131.

Последнюю, действительно, удалось нам взять обратно, но все атаки Куинсана были безуспешны. На вершине его японцы успели уже выстроить редут и вооружить его 4 пулеметами; об него и разбились геройские усилия наших войск.

Наши роты, предводимые лично ген. Кондратенко, подходили к редуту на 400 и даже на 60 шагов, отдельные смельчаки залегали под самой каменной стенкой редута и хватали даже японцев за высунутые чрез бойницы ружья, — но каждый раз их сметал огонь японских пулеметов. Не помогла и наша скорострельная артиллерия (4 ор.). Куинсан остался за японцами.

13-го июля японцы возобновили атаку нашей передовой горной позиции. После продолжительной артиллерйской подготовки по всей линии, они вновь двинулись на Зеленые горы и Юпелазу и к вечеру добились некоторого успеха, заняв на левом фланге высоту 93, а в центре — высоту 113. Против правого фланга японцы ограничи­лись канонадой.

14-го июля японцы снова начали громить всю нашу позицию своей артиллерией и, подготовив атаку, снова повели наступление на пра­вый и средний участки, стремясь овладеть Юпелазой и Скалистым хребтом. Но все их атаки в течение дня были отбиты, и к 8 ч. вечера бой затих.

Тогда в дер. Лиэр состоялся военный совет, на который при­были н-к укреплен. района, г.-л. Стессель, комендант крепости, г.-л. Смирнов, начальники дивизий: 4-й — г.-л. Фок и 7-й — г.-м. Кондратенко. Обсуждался вопрос: очищать ли передовую позицию. За очищение высказался лишь ген. Фок, все остальные генералы настаивали на продолжении обороны. Но ночью японцы вновь атако­вали Зеленые горы, взяли их и поставили там пулеметы. Контратака не удалась. Тогда ген. Фок, из опасения прорыва нашего располо­жения между правым и средним участками, приказал очистить позиции и отходить на Волчьи горы. Противник не преследовал. В боях 13-го, 14-го и 15-го июля мы потеряли убитыми 7 офицеров /101/ и 248 н. ч., ранеными и без вести пропавшими — 47 офицеров и 2066 н.ч.

Волчьи горы — ряд невысоких сопок, дугою огибающих Ар­тур — представляли последнюю преграду пред Артуром, и потому на них было решено упорно защищаться. Однако для осуществления этого намерения ничего не было сделано на позиции — ни до войны, ни с началом её. Между тем недостатков у этой позиции было немало: 1) её длина (12 вер.) не соответствовала количеству войск, назначенному для её зашиты, 2) ее можно было обойти с левого флан­га, и 3) на равнине перед Волчьими горами рос гаолян, который не позаботились своевременно снять, и который теперь ограничивал обстрел и позволял противнику скрытно подойти к позиции.

К вечеру 15-го июля наши войска заняли Волчьи горы и с утра 16-го числа приступили к укреплению позиции. Однако многого сделать они уже не успели.

В 4-м часу 17-го июля японцы открыли по нашей позиции силь­ный артиллерийский огонь и, прикрываясь гаоляном, незаметно по­дошли к ней на 400—500 шагов.

Атака была неожиданна и коротка, — и в 7½ ч. утра, несмотря на отчаянное сопротивление наших войск, центр нашего расположения (на Поворотной горе) был прорван, а левый фланг сбит.

Не желая ввязываться в упорный бой под самой крепостью, дабы не ослабить им силы гарнизона и не внести в нее противника на своих плечах, ген. Стессель приказал очистить и эту позицию.

Для прикрытия отступающих частей, батареи сухопутного фронта крепости в этот день впервые открыли огонь по противнику. Последний нас не преследовал. Мы потеряли на Волчьих горах убитыми — 2 оф. и 150 н. ч., ранеными и без вести пропавшими — 13 оф. и 691 н. ч.

Боем 17-го июля закончился для Квантунской группы войск период полевой войны и начался период войны крепостной. Нача­лась осада П.-Артура. Что же делал в это время п.-артурский флот? Со времени высадки противника у Бицзыво эскадра деятельно гото­вилась к прорыву во Владивосток. Предполагалось, что, соединив­шись, обе наши эскадры могли, если не вовсе уничтожить господство японцев на море, то, во всяком случае, сильно его поколебать; японскому флоту пришлось бы тогда сосредоточиться, главным образом, на обороне берегов родного архипелага, вследствие чего доставка на материк подкреплений, боевых запасов и материалов для осады П.-Артура сильно затруднилась бы; — японской эскадре пришлось бы тогда сразу обслуживать несколько целей, а это давало нам надежду на возможность разбить ее по частям. Чтобы избежать всего этого, японскому флоту надлежало бы блокировать и Влади­восток, но это представляло гораздо большие трудности, чем бло­када П.-Артура, а осада Владивостока с суши требовала новой сильной /102/ армии, выставить которую Япония едва ли могла без отказа от серьезных операций в Манчжурии.

К тому же и обстоятельства давали нам надежду на успех прорыва. В то время, как эскадра наша усиливалась возвратом в её строй поврежденных судов, флот противника нес одну по­терю за другою. 1-го мая в Талиенванской бухте, при очищении её от мин, погиб один японский крейсер; 2-го мая погибли, наскочив на мины, поставленные нашим минным транспортом «Амур», броненосцы «Хатцусе» и «Яшима», 3-го мая во время ту­мана, столкнулись крейсеры «Кассуга» и «Иосино» — при чем последний пошел ко дну, а первый получил серьезную аварию. Наконец, уже не мало миноносцев было потеряно японцами в предшествующих период войны. Так что, в общем, к концу мая, когда эскадра наша закончила работы исправления, силы противников на море были почти одинаковы.

Чтобы облегчить п.-артурской эскадре прорыв, владивостокским крейсерам предписано было произвести поиск в Японском море. 2-го июня три наших крейсера «Громобой», «Россия» и «Рюрик», под командой в.-адм. Безобразова, близ Симоносекского пролива, затопили последовательно три японских транспорта с войсками военными грузами и осадной артиллерией для армии Ноги, а отряд наших миноносцев уничтожил в то же время близ о-ва Хок­кайдо несколько японских шхун. К сожалению, эскадра поспешила вернуться во Владивосток (6-го июня), вследствие чего действия её не достигли главной цели: отвлечь часть сил неприятельского флота от П.-Артура в Японское море. Поэтому, когда 16-го июня наша п.-артурская эскадра (6 броненосцев, 5 крейсеров и 10 мино­носцев) вышла в море для прорыва во Владивосток, она наткнулась в 20 милях от берега на всю эскадру Того (5 броненосцев, 12 крейсеров, 30 миноносцев) — и вернулась обратно ¹.

¹) При возвращении бр. «Севастополь» наткнулся на мину и получил несерьезное повреждение.

Когда начались затем бои за передовые позиции, флот наш принял в обороне их деятельное участие.

20-го, 21-го и 22-го июня, кр. «Новик», канонерки и миноносцы выходили обстреливать берег между бухтами Лунвантан и Сикау. На случай, если бы им вздумали помешать японские суда, держался наготове весь крейсерский отряд. «Но японский флот даже и не пробовал отогнать наш слабый отряд, хотя он причинял серьезные затруднения действиям японцев на суше и много способствовал их, хотя и кратковременному, отступлению»¹. Японцы забеспокоились только 26-го июня, когда к Лунвантаню снова вышли все наши крейсера I ранга, крейсер 2 ранга «Новик», бр. «Полтава» /103/ и миноносцы, и снова стали обстреливать фланговым огнем япон­ские позиции. Тогда их суда приблизились к нашим, завязали, было, с ними перестрелку, но скоро ретировались.

¹) Вл. Семенов — «Расплата», стр. 157—159

13-го июля 4 наших крейсера и 3 канонерские лодки снова выходили для содействия нашим войскам к Лунвантаню и снова обстреливали японскую позицию во фланг. На этот раз эскадра адм. Катаока (4 крейсера и 30 миноносцев) пыталась этому решительно противодействовать и атаковала наши суда, но вынуждена была
отойти с уроном ¹.

¹)  «Баян» вывел из строя один японский крейсер, а другой — наскочил на мину заграждения и получил серьезные повреждения.

На другой день с той же целью выходили из гавани 1 брон., 4 крейс., 3 кан. лодки и 12 мин., но японская эскадра не показывалась. Она, видимо, берегла свои силы для более серьезного столкновения ¹.

¹) При возвращении на внутренний рейд «Баян» наткнулся на мину и был выведен из строя

25-го июля японцы впервые открыли огонь с своих осадных батарей по городу и укреплениям.

Гром выстрелов, жужжанье летящих огромных снарядов, снаряженных мелинитом, и страшный треск их разрывов по странной случайности совпал с пением молитв и звуками гимна «Коль славен». Был воскресный день — и в осажденной крепости на Базарной площади, служился молебен об избавлении её «от труса, потопа, огня, меча и иноплеменной брани». Впечатление было потрясающее.

Одновременно с бомбардировкой города и укреплений, японцы открыли сильный огонь по передовым опорным пунктам оборо­ны — Дагушаню и Сяогушаню. Эти горные массивы, с крутыми, об­рывистыми скатами, с каменными глыбами на вершинах, предста­вляли собою природные форты. К сожалению, они не были свое­временно укреплены, — и теперь на них спешно строили редут и рыли в каменистом грунте траншеи.

Хотя огонь японцев и быстро разрушил на Дагушане блин­дажи и окопы, но гарнизон его (8 рот и 6 ор.) мужественно отбил в этот день все атаки японцев, скатывая на их головы камни, когда нельзя было достать штыком, пулей или снарядом.

26-го июля бомбардировка города, порта и Дагушаня возобнови­лась. К ночи на последнем осталась одна только рота. Люди её были так утомлены двухдневным непрерывным боем, что заснули. Японцы атаковали их внезапно, но были отбиты. Через час они повторили атаку — и снова были отбиты. Однако, несмотря на все усилия, на весь героизм штыковой обороны наших стрелков, Дагушань был ими очищен, а следом за ним очистили и Сяогушань. /104/

Бомбардировки этих дней обнаружили, что для судов нашей эскадры нет спасения от неприятельских снарядов и на внутреннем рейде. «Небось теперь поймут, что артурские бассейны — это могила эскадры», — говорили одни моряки, жаждущие более активной деятельности флота.

— «Могила — еще ничего», — подавали реплику наиболее озлоблен­ные. — «А вот если преждевременная смерть и затем воскресение под японским флагом? Вот это уже хуже!..» ¹

¹) Вл. Семенов. — «Расплата», стр. 184.

И вот в 8 ч. 50 м. утра 28-го июля на «Цесаревиче» был поднят сигнал: — «Флот извещается, что Государь Император приказал идти во Владивосток».

Этот приказ был встречен, по словам участника-очевидца — с нескрываемым одобрением. — «Давно бы так!.. Молодчина Витгефт!.. Нет отступлениям!.. — «Необходимость этого выхода», — по его словам, «была до такой степени очевидна, массы были так пропи­таны этим сознанием, что упорство «начальства» порождало среди наиболее горячих голов самые ужасные подозрения» ¹.

¹) Вл. Семенов. — «Расплата», стр. 184.

Таково было настроение эскадры ко дню «прорыва». Оно давало надежду на успех. Но, увы вечером этого же дня, 28-го июля, эскадры нашей более не существовало.

Она вышла из Артура в боевом порядке: впереди кр. «Новик» с первым отрядом миноносцев (8), затем 6 броненосцев ¹, имея во главе «Цесаревича» под флагом командующего эскадрой в.-адм. Витгефта, — 3 крейсера ² и, наконец, госпитальное судно «Монголия».

¹) Кроме «Цесаревича», это были: «Ретвизан», «Победа», «Пересвет» (флаг к.-ад. кн. Ухтомского), «Севастополь» и «Полтава».

²) «Аскольд» (флаг к.-ад. Рейценштейна), «Паллада» и «Диана»; недоставало «Баяна».

«Только что отпустили тралящий караван», — рассказывает г. В. Семенов, — так, по-видимому, что-то приключилось с машиной «Цесаревича», так как оттуда был подан сигнал: «иметь 8 узлов хода» Это при прорыве блокады!.. В виду неприятеля!

«В 11 ч. 30 м. утра, несколько правее нашего курса, очень далеко обрисовались силуэты 1 броненосного и 3-х легких крейсеров, а левее — какие-то большие корабли, предшествуемые отрядами миноносцев.

«В 11 ч. 35 м. правые уходят на SW, а те, что были влево, идут на соединение с ними. В 11 ч. 50 м. на «Цесаревиче» подняли флаг К., что означает: «не могу управляться»; — явно, опять какое-то повреждение. Все застопорили машины. Ждали, когда исправят. Тем временем японские отряды спешили выполнить свой маневр соединения».

«В 12 ч. дня (наконец-то!) сигнал: «иметь 13 узлов». Пошли, но ненадолго: в 12 ч. 12 м. «Победа», подняв флаг К., вышла из строя. Опять задержка! А неприятель уже соединился, построился, и в 12 ч. 22 м. Раздались /105/ первые выстрелы с наших  главных броненосцев, двигавшихся черепашьим шагом» ¹.

¹) Вл. Семенов, — «Расплата», стр. 185—186.

Первая схватка закончилась для нас успехом, и наши суда взяли направление на Шантунг. Японская эскадра (4 брон., 6 крейс. и миноносцы) повернула к югу и пошла за нашею, держась правее и сзади её и поддерживая слабый огонь с дальней дистанции. В начале 4-го часа стрельба прекратилась, и главные силы японского флота отошли на такую дистанцию, что едва были видны их трубы и мостики. По-видимому, противник в это время исправлял полученные повреждения. Быстро исправив их, он стал догонять нашу эскадру. В 4 ч. 45 м. дня бой снова завязался, и на этот раз в нем быстро сказалось преимущество японской эскадры: в то время как последняя обладала значительной артиллерией среднего и мелкого калибра, — у нас, по свидетельству г. Вл. Семенова, вся мелкая артиллерия и добрая треть 6" и 75 мм орудий остались на сухопутном фронте П.-Артура. Значение же тех орудий, которые находились на судах, обесценивалось еще тем, что среди имевшихся для них снарядов было много некалиброванных, и это вы­зывало досадную и роковую задержку в ведении огня.

— «Еще чего нельзя отрицать», — замечает тот же участник боя, — «это, что счастье, удача — были на их стороне».

В 5 ч. 30 м. веч. 12-дюймовый снаряд «Ретвизана» попал в башню флагманского броненосца «Миказа», где находился Того. Последний чудесно уцелел. А через четверть часа японский 12-дюй­мовый снаряд ударил в командный мостик «Цесаревича» и убил командующего нашим флотом, к.-ад. Витгефта. Вслед затем, на «Цесаревиче» были повреждены машина и руль, — и корабль остано­вился. Поднятый на нем сигнал: «адмирал передает начальство» не всеми судами был усмотрен и разобран, и на многих из них до конца боя не знали, кто же именно вступил в командование эскадрой, — за кем следить, и чью команду исполнять. Не был замечен судами нашей эскадры и другой сигнал: «следовать в кильватере», поднятый преемником Витгефта, к.-ад. кн. Ухтомским на поручнях мостика «Пересвета», так как мачты этого корабля были перебиты. Тогда наступило замешательство. Броненосцы на­чали разновременно и беспорядочно маневрировать, беря то новый курс, то меняя его на старый, обгоняли друг друга и беспорядочно отстреливались.

Начальник отряда крейсеров, к.-ад. Рейценштейн, памятуя уговор не возвращаться в П.-Артур, дал сперва сигнал: «быть в строе кильватера», а затем, не ожидая, пока к нему примкнут другие крейсеры, дал полный ход и обогнал эскадру. Став впе­реди «Ретвизана», он подал новый сигнал: «следовать за мной», /106/ и, развив скорость в 22 узла, прорвался сквозь линию японских крейсеров и миноносцев и ушел в Шанхай. «Диана» бросилась было за ним в вдогонку, но отстала и ушла в Сайгон. «Пересвет» повернул в П.-Артур. За ним пошли броненосцы «Ретвизан», «Севастополь», «Полтава» и «Победа». «Цесаревич» с поврежденными машинами и рулем не мог развить скорости более 4-х узлов, а потому отстал от них и, выдержав атаки мино­носцев, пошел в немецкий порт Киао-Чао, где и разоружился. Туда же прорвался и кр. «Новик», но там не остался... Пополнив запасы угля, он ночью, без огней, вышел из порта, обошел Японию с востока и 7-го августа прибыл к о-ву Сахалину, в пост Корсаковский. Здесь его нагнал японский крейсер. Отваж­ный «Новик» вступил с ним в бой и хотя сам пострадал в нем очень сильно, но и противнику нанес такие повреждения, что тот отступил с сильным креном. Ночью близ поста появи­лось уже несколько неприятельских судов. «Новик», имея три подводные пробоины и поврежденные котлы и руль, не мог ни при­нять нового боя, ни уйти из поста — и был затоплен.

«Паллада» прорвалась обратно в Артур. Туда же вернулась и часть миноносцев, другая часть их погибла или разоружилась в нейтральных портах.

Уведомить владивостокскую эскадру о выходе п.-артурской в море для прорыва послан был с депешами в Чифу миноносец «Решительный». Прибыв в этот нейтральный китайский порт, командир миноносца, лейт. Рощаковский хотел уже разоружить здесь свое судно вследствие порчи машин, но вслед за ним туда явились два японских миноносца и потребовали или сдачи судна, или выхода его из гавани. Рощаковский отказал и в том, и в другом и приготовил миноносец к взрыву. Тогда японцы во­рвались на судно и пытались поднять на нем свой флаг. Произо­шла, жестокая схватка, в результате которой японцы, потеряв 1 убитым и 14 ранеными, были сброшены с судна, а миноносец взорван. Но депеши уже были посланы на телеграф и сделали свое дело: — владивостокская крейсерская эскадра («Россия», «Громобой» и «Рюрик») вышла навстречу порт-артурской эскадре.

Предвидя это обстоятельство, Того еще 28-го июля приказал адм. Камимура запереть своей эскадрой (6 крейсеров и несколько миноносцев) Корейский пролив и преградить владивостокской эскадре путь в Желтое море.                                .

На рассвете 1-го августа эскадры встретились, и между ними за­вязался неравный, но жестоки бой, в котором «Рюрик» скоро получил пробоину в кормовую часть и повреждение руля. Пять часов «Громобой» и «Россия» прикрывали собою раненого «Рюрика», давая ему возможность исправить повреждения, — и потеряв, наконец, половину своих офицеров и четверть нижних чинов, прошедших /107/ обратно во Впадивосток, увлекши за собою с места боя 4 наиболее сильных, неприятельских крейсера. «Рюрик» же, не бу­дучи в состоянии поспеть за «Громобоем» и «Россией», остался на месте боя и геройски защищался против 2-х неприятельских крейсеров и нескольких миноносцев. Стреляя из 2-х лишь уцелевших орудий, со сбитыми мачтами, с поврежденными машинами и рулем, он несколько раз сам переходил в наступление, что­бы расчистить себе путь. Но уйти не мог. И чтобы судно не до­сталось неприятелю, командир его приказал открыть кингстоны и затопить крейсер. Японцы подобрали на воде 634 чел. экипажа, из них 174 были ранены, 107 чел. было убито.

В общем, владивостокская эскадра потеряла в этом бою 1/3 своего личного состава.

Итак, прорыв п.-артурской эскадры и соединение её с владиво­стокской не только не удались, но, можно сказать, что с этого времени обе эти эскадры перестали существовать. По крайней мере, на совещании 6-го августа в П.-Артуре флагманов и капитанов бывшей п.-артурской эскадры было постановлено: в виду невозмож­ности дальнейших активных действий флота, предоставить все его силы и средства в распоряжение начальства сухопутной обороны П.-Артура.

Неудача прорыва должна быть объяснена прежде всего отмечен­ными уже мною ранее общими недостатками судов нашей эскадры. Исправив ко времени выхода свои повреждения, корабли наши не имели времени и возможности произвести надлежащие испытания — и при прорыве то и дело останавливались, сбавляли ход и выходили из строя. Далее — слабость артиллерийского вооружения эскадры, отсутствие во главе её смелых, талантливых и энергичных начальников и, наконец, неверность идеи, положенной в основу плана операции прорыва.

Во главе эскадры стоял к.-адм. Витгефт, лично храбрый человек, по общим отзывам, человек долга и чести, хороший начальник штаба и, как всегда в таких случаях бывает, плохой самостоятельный начальник. Он и сам, говорят, признавался, что он «не флотоводец», и, не веря в себя, не верил, конечно, и в успех выпавшего на его долю дела. В этом случае он лишь покорно выполнял чужую волю. 20-го июля миноносец «Лейтенант
Бураков» доставил ему предписание г.-а. Алексеева, в котором говорилось: «Иметь в виду, что эскадре можно оставаться в П.-Артуре лишь до того времени, пока она в нем в безопасности. В противном случае, заблаговременно выйти в море и, не вступая в бой, если окажется это возможным, проложить себе путь во
Владивосток».

Об абсолютной безопасности эскадры в крепости, осажденной с суши и заблокированной с моря, говорить, конечно, не приходится. /108/ Но и те несколько случайных снарядов, что упали во внутреннем рейде при бомбардировке П.-Артура 25-27 июля, не свидетельствовали еще, конечно, о наступлении момента серьезной,
смертельной опасности для эскадры. Она наступила для неё лишь в ноябре, когда, со взятием горы Высокой, японцы получили возможность корректировать стрельбу по нашим судам. И тогда последние действительно были быстро расстреляны и погибли. Но к.-адм. Витгефт счел эскадру «в опасности» при первом же снаряде, упавшем во внутреннем рейде, и вывел ее в море на другой же день после этой бомбардировки.

Имея в предписании указание на желательность избегать боя к.-адм. Витгефт попытался выполнить и это желание совершенно невыполнимое в то время, которое он выбрал для прорыва. Он основал план своих действий на стремлении выйти из П.-Артура неожиданно, незаметно для японцев.

Однако, этому не благоприятствовали ни свойства п.-артурской гавани — вообще, ни близость японской эскадры, только что бомбарди­ровавшей крепость, — в частности. Приходилось ждать момента и быстро им пользоваться, а это уже исключало возможность дать своевременно знать о себе владивостокской эскадре. Так на самом деле и случилось: владивостокская эскадра вышла в море, когда п.-артурская была уже рассеяна.

Словом, к.-адм. Витгефт поторопился выходом. И в этой торопливости его поддерживал не кто иной, как сам руководитель обороны П.-Артура, ген. Стессель. Недальновидный, лишенный ши­роты взгляда и способности понимать обстановку и оценивать факты он торопил эскадру с выходом из гавани, полагая, что это она — главная приманка неприятеля. Он совершенно упускал из вида, что с уходом флота он лишает себя огромного, прекрасного ре­зерва, людей, орудий, боевых и продовольственных запасов, — словом, всего того,   что только и позволило крепости впоследствии продержаться до 20-го декабря.

Между тем его настояния о выходе эскадры из Артура были так неуместны и резки, что г.-ад. Алексеев, получив о них сведения, счел нужным напомнить ген. Стесселю депешей от 2-го июня, что «крепости надлежит упорно обороняться и служить до последней крайности укрытием флоту», — что «флот находится в непосредственном распоряжении и на ответственности начальника эскадры, почему его выход в море может последовать только по усмотрению к.-ад. Витгефта», и, наконец, что «обязанность коменданта, как высшего военного начальника, должна заключаться в напряжении всех сил для самой упорной обороны, и никоим образом нельзя считать, что для спасения крепости должно жертвовать флотом».

Однако, ни после этой депеши  гл-щего, ни даже после неудачи прорыва эскадры 28-го июля, настояния ген. Стесселя о выходе флота /109/ из П.-Артура не прекратились. Он писал по этому поводу адмиралам бумаги резкого и обидного содержания и даже водил их на Высокую гору, чтобы показать им с вершины её, как легко и быстро будут уничтожены отсюда их суда.

Все это свидетельствовало о глубокой розни, существовавшей в понимании задач обороны Артура между высшим военно-сухопутным и морским начальствами, об отсутствии между ними единодушия, добрых товарищеских отношений и согласованности действия. Это было, конечно, прежде всего проявлением вообще междуведомственной розни, существующей у нас, а с другой стороны — это было следствием двоевластия, царившего в П.-Артуре так же сильно, как и в Манчжурской армии. Над гарнизоном и флотом не было общего начальника; у осажденной крепости и блокированного порта не было одного хозяина обороны. И выходило так, как будто два основных элемента её, «две руки одного потентата», как выра­жался Великий Петр про армию и флот, мешали взаимно друг другу.

Уезжая в феврале 1904 г. из П.-Артура в свою новую штаб-квартиру — Мукден, г.-ад. Алексеев хотел объединить власть над войсками и флотом в П.-Артуре в руках адм. Макарова. Но против этого возражал г.-ад. Куропаткин и рекомендовал на роль такого объединителя ген. Стесселя. Но если ген. Куропаткин мог доверить последнему войска, то г.-ад. Алексеев, ближе знавший этого генерала, никак не мог согласиться доверить ему судьбу флота. В результате разногласия — двоевластие не только осталось, но скоро превратилось в троевластие.

Назначенный по Высочайшему повелению 22-го марта 1904 года временно начальником укрепленного Квантунского района с подчинением ему и коменданта крепости П.-Артур, ген. Стессель удержал в своих руках власть над крепостью и тогда, когда «укрепленный район» перестал существовать, будучи занят японцами, а дивизия ген. Фока вошла в район крепости.

Попытка разграничить права и обязанности полновластного по закону хозяина крепости — коменданта —от власти временного на­чальника района была сделана Наместником в апреле 1904 г., но не привела ни к какому результату. Ген. Стессель продолжал вмешиваться в чужие права: «упразднял», по собственному его выра­жению, коменданта, делал замечания неподчиненному ему командиру порта, писал резкие бумаги начальнику эскадры, грозил граждан­скому комиссару области и председателю п.-артурского городского совета выслать его вон из крепости вместе со всею его «штат­скою сволочью» — и во всем этом обнаруживал крайнее невежество, неуважение к закону и возмутительную грубость. Создалось то положение вещей, которое ген. Стессель впоследствии сам очертил на суде признанием, что ему приходилось сражаться не только /110/ с японцами, но с комендантом крепости, командиром порта, на­чальником эскадры и гражданским комиссаром. В свою очередь, те, кто вырывался из Артура в Манчжурскую армию, свидетель­ствовали, что у крепости главный враг не японцы, а Стессель, не умевший объединить в дружной совместной работе гарнизон, флот и население Артура, не проявляющий ни надлежащих знаний, ни энергии.

После Цзиньчжоуского боя ген. Смирнов счел, наконец, своим долгом довести об этом до сведения гл-щего и к-щего армией через двух офицеров генерального штаба, прорвавшихся из осажденной крепости в Манчжурскую армию. Впрочем, по некоторым донесениям ген. Стесселя, ген. Куропаткин и сам уже чув- ствовал, что последний и духом упал и вообще не соответствует выпавшей на его долю задаче. Выслушав же доклады капитанов Одинцова и Ромейко-Гурко о положении крепости и о деятельно­сти в ней генер. Стесселя, он решился, наконец, отозвать его из Артура. Получив на это согласие ген.-ад. Алексеева, ген. Куро­паткин послал ген. Стесселю 5-го и 17-го июня телеграммы, а 20-го июня и письмо, в которых предписывал сдать командование в крепости коменданту её, а самому прибыть в армию, где он полу­чит другое назначение. Копии этих телеграмм были посланы ген. Куропаткиным через ген. Стесселя и ген. Смирнову, но до последнего не дошли, будучи скрыты в штабе укрепл. района. Впрочем, и сам ген. Стессель не получил телеграмм, хотя впоследствии (на суде) и было установлено, что одна из них, а именно, от 5-го июня, была получена н-ком штаба укреплен. района полк. Рейсом. На письмо же к-щего армией, от 20-го июня, ген. Стессель ответил г.-а. Куропаткину, что дурные слухи о нем — клевета, что донесения его о положении Артура неверно поняты, и он по-преж­нему готов оборонять его до последней капли крови, что оборона только им и держится, что все его любят и знают, что моряки верят ему более, чем адмиралам, что отъезд его подорвет дух гарнизона, эскадры и населения, и, наконец, что ему даже некому в сущности сдать командование, так как никто не в состоянии его заменить: комендант — «профессор» ¹, ген. Кондратенко молод, а у ген. Фока дурной характер.

¹) Ген. Смирнов окончил две военные академии — Михайловскую артиллерийскую и Николаевскую Генер. Штаба.

Как это ни странно, но ген. Куропаткин, по его признанию, «отнесся с доверием» к этому самовосхвалению ген. Стесселя, одобренному льстивыми словами по адресу к-щего армией, и уже не тревожил более последнего предписаниями об отъезде из Артура.

Так попытка установить единовластие в осажденной крепости еще раз потерпела неудачу. /111/

Лицом, которое неофициально объединило в себе участников обороны — от ген. Стесселя до последнего рядового матроса и горожанина, направив их волю, энергию и силы к достижению одной, общей цели —отстоять Артур, был ген. Р. И. Кондратенко, сперва начальник 7-й вост. сиб. арт. дивизии, а затем — начальник обороны всего сухопутного фронта крепости.

Прибыв в П.-Артур месяца за полтора до начала войны и убедившись в «печальном состоянии» крепости, он тотчас же принялся заботиться об её укреплении. Он «уговорил» Стесселя объехать её верки, он осматривал с адм. Макаровым Цзйньчжоускую позицию и соображал совместную оборону её флотом и вой­сками. Он побывал и на Дагушане, на Угловых горах, Ляотешане и Высокой.

«С удивлением спрашивали друг у друга в крепости», — рассказывал нам один из почтенных участников обороны, — «что это всё ездит маленький беспокойный генерал: от ген. Стесселя к ген. Смирнову, вновь возвращается к Стесселю, скачет к адмиралам Витгефту и Григоровичу, — неужели это он хлопочет все по делам своей дивизии?» Нет, это он хлопотал об Артуре, примирял враждебные отношения разных ведомств и чинов, рассеивал возникавшие между ними недоразумения и объединял всех на общее дело своим идеальным служением ему. И скоро все признали его «душою обороны крепости». К нему стали обращаться все, кто хотел так или иначе быть полезным делу обороны, и так как идеям и предложениям других ген. Кондратенко всегда отдавал предпочтение пред своими, то он и скакал от одного генерала к другому, проводя в жизнь то, что казалось ему нужным и полезным. Сила, подчинившая всех Кондратенко и всех к нему привлекавшая, крылась не столько в его уме, сколько в его сердце. Бескорыстный и правдивый, он был предан только делу обороны и жил только его интересами, нуждами и заботами. Скромный в отношении себя, он был прост с другими, всем доступен и в каждом уважал человека. Сам прекрасно обра­зованный, питомец двух военных академий (Инженерной и Ген. Штаба), он не считал однако себя авторитетом во всем и не только охотно выслушивал, но часто сам спрашивал советов и мнений у тех, кому «на месте виднее»: у простого стрелка, матроса, портового рабочего, заурядного армейского офицера. И часто делалось именно так, как они говорили. В результате, — «то, что не было сделано в Артуре за семь лет, Кондратенко, насколько это было возможно, создал в несколько месяцев». ¹ Его мыслью, его трудами, его настойчивостью создалась вокруг П.-Артура цепь /112/ укреплений, которые почти 5 месяцев сдерживали натиск превосходных сил противника в ряде бешеных атак и штурмов.

¹) Я. У. Шишко. — «Одиннадцатимесячное сидение в П.-Артуре». Рассказ участника. Издание И. Д. Сытина. Москва. 1905 г., стр. 108.

Штурмы эти начались вслед за неудачным для нас исходом прорыва эскадры. Очевидно, японцы желали использовать то тяже­лое моральное впечатление, которое легло на гарнизон, на население Артура, когда в его гавань стали постепенно возвращаться остатки эскадры.

В ночь с 31-го июля на 1-е августа японцы повели наступление на предгорья Высокой горы, с судьбой которой, как показали события, связана была и судьба кораблей. Предгорья эти — Угловая гора и сопки «Передовая», «Трехголовая» и «Боковая» — были слабо укреплены, вооружены и заняты: несколько траншей, батарея на 4 орудия и 2 роты моряков и 3 охот. команды стрелков, — вот и вся их сила.

Несмотря на это, 6 ночных атак на Трехголовую и Боковую сопки было отбито. 1-го августа противник их усиленно бомбардировал, а 2-го вновь атаковал — и после горячего боя овладел ими.

Считая, что этот новый успех японского оружия еще более усугубил тяжелое впечатление от разгрома эскадры, японцы попы­тались овладеть крепостью без кровопролития. 3-го августа генер. Стессель и к.-адм. Вирен получили письма за совместными подпи­сями Ноги и Того с извещением, что японская армия «окончила приготовления к общему штурму, и недалеко то время, когда она начнет решительные действия. Тогда судьба П.-Артура будет ре­шена. Поэтому, «во имя человечности», во избежание «излишних жертв людьми и имуществом», крепости и флоту предлагалось те­перь же сдаться на капитуляцию.

Предложение это, конечно, было отвергнуто. Тогда Ноги не замедлил привести в исполнение свою угрозу штурма.

4-го августа японцы открыли огонь из осадных орудий по Угловой горе; 5-го числа они обстреливали уже весь сухопутный фронт крепости, а 6-го числа они атаковали одновременно Угло­вую гору, Водопроводный и Кумирнинский редуты ¹ и весь восточ­ный фронт обороны.

¹)  Между укреплением № 3  и фортом № IV. Особую важность имел редут Водопроводный, так как он прикрывал голову водопровода, снабжавшего Артур пресною водою.

Угловую гору оборонял 5-й вост. сиб. стр. п., доблестно дравшийся против 3-х дивизий на Цзиньчжоу. Полк этот и здесь «стоял, как скала», по донесению ген. Кондратенко, непосредствен­но руководившего обороной этого важного передового пункта. Когда страшный огонь японской осадной батареи, стрелявшей мелинито­выми снарядами, уничтожил сразу 1-ю полуроту 10-й роты, зани­мавшей траншею впереди Угловой, 2-я полурота не ушла из этой /113/ траншеи даже и тогда, когда японцы заняли места выбитой полу­роты. К утру 7-го августа на Угловой горе из 16-ти блиндажей, укрывавших войска от снарядов, уцелело только 7; в резерве у полк. Третьякова оставалась одна рота. В полдень наши не вы­держали страшного огня и отошли.

Зато Кумирнинский и Водопроводный редуты отстояли. Японцы, впервые понесли тут поражение. — «Их бежало — с торжеством доносил к - р 26-го вост.-сиб. стр. п. полк. Семенов — с Водопроводного редута 2 роты. За компанию бежали и другие».

Но упорнее и дольше всего вели японцы атаку Восточного фронта обороны крепости. Этим именем называлась 8-ми верстная линия укреплений от бухты Тахе до долины р. Лунхе: форт № I, ба­тареи А и Б, форты № II и III и укрепление № 3, в промежутках между которыми находились полевые укрепления — редуты, ба­тареи и окопы. Фронт этот занимали 25-й в.-сиб. стр. п., несколько рот 16-го полка, 2—3 роты 15-го полка и столько же рот Квантунского флотского экипажа; вооружение его состояло из 134 орудий и нескольких пулеметов. Начальником отряда обороны фронта, был ген.-м. Горбатовский.

Одновременно с бомбардировкой Угловой горы, Водопроводного и Кумирнинского редутов, с раннего утра 6-го августа неприятель начал бомбардировку и Восточного фронта, сосредоточив свой огонь преимущественно на редутах №№ I и 2 — в промежутке между фортами №№ II и III. Наши батареи стали отве-чать, но шансы этого артиллерийского поединка были неровны ни по коли­честву орудий и калибру их, ни по количеству снарядов, которые крепости надо было беречь. Так, на участке от форта № II до форта № III находилось 55 орудий, но из них только 17 могли со­стязаться с осадной артиллерией противника. В результате поединка, за этот день мы потеряли подбитыми 7 орудий, в том числе два драгоценных для обороны 6" орудия Канэ.

7-го августа бомбардировка продолжалась и утихла только в 8 ч. вечера. Мы потеряли в этот день подбитыми 9 орудий, а 1 пороховой погреб был взорван. Но еще ранее конца бомбарди­ровки обнаружилось сосредоточение японской пехоты в складках местности против редутов. В 3 ч. утра 8-го августа японцы начали теснить наше сторожевое охранение, а в 5 ч. бросились в атаку на редуты. Словно волны бушующего моря катились одна за другой на редуты колонны и цепи японцев и, разбившись под нашим, огнем о проволочные сети впереди редутов, отбегали назад. В 11 ч. атаки прекратились. Обессиленный ими противник стал под­тягивать свежие войска. В 12 ч. дня против редута № I сосредо­точились уже новые колонны японцев. Артиллерия наша молчала, обессиленная трехдневным поединком. Только несколько орудий могли еще стрелять. Видя, какие грозовые тучи надвигаются на редут /114/ № 1-й, ген. Горбатовский попросил выслать из резерва на усиление его гарнизона одну роту. Она подоспела вовремя: японцы уже были на правом фасе редута. Их встречал штыками комендант редута, шт.-кап. Гусаковский всего лишь с 12-ю стрелками. Подошедшая рота спасла и эту горсть храбрецов, и редут. Японцы были отброшены с большим уроном. Они пытались еще раз атаковать редуты, но снова потерпели неудачу и в 5 час. вечера, отошли назад.

В результате 3-х дневного боя редуты остались за нами, но в ужасном виде: все было на них исковеркано и разбито — орудия, бруствера, блиндажи. Повсюду были лужи крови, горы трупов и взрытой земли. После утомительного боя стрелкам пришлось при­няться за работу восстановления редутов. Работали однако недолго. В 11 ч. вечера, под покровом темноты, японцы снова двинулись на штурм. В этот раз редуты, может быть, и не устояли бы. Но на поле сражения находился комендант крепости, ген.-л. Смирнов, руководивший обороной атакованного фронта, — и своевременно выслал на поддержку его два б-на моряков с судов эскадры (1000 чел.). Они и отбили атаку.

С рассветом 9-го числа редуты снова подверглись сперва бомбардировке, а потом — и штурму. Их защищали отчаянно. Редут № 1-й пять раз переходил из рук в руки. Видя невозможность взять его силою, японцы  обрушили на жалкие остатки его насыпей и гарнизона такой сильный шрапнельный и фугасный огонь, что оста­ваться на нем не стало никакой возможности — и горсть храбрецов, его защитников, отошла к Китайской стенке. Та же участь по­стигла в конце концов и редут № 2-й, атакованный одновременно с 1-м, но с меньшим напряжением. Его судьбу также решил артиллерийский огонь. Отобрать редуты назад у ген. Горбатовскаго не было уже сил: в резерве оставалось всего лишь 300 чел. Только к вечеру ген. Кондратенко  мог прислать на Восточный фронт 1½ б-на стрелков, а затем прибыл и сам, чтобы на месте озна­комиться с положением дел. Между тем японцы, заняв редуты, стали их укреплять. В то же время, пользуясь своим успе-хом, они атаковали Куропаткинский люнет, но были от него отбиты с большим уроном.

Сознавая важность потери редутов, ген. Смирнов решился взять их обратно ночной атакой. Три роты 13-го в.-сиб. стр. п. должны были зайти во фланг и тыл редутов, а б-н 14-го полка атаковать их с фронта. Атака удалась лишь отчасти: обходная колонна сбилась с пути, запоздала и участия в бою не приняла, вследствие чего удалось занять лишь редут № 1-й, но удержаться на нем мы долго не могли. В течение дня 10-го августа противник забросал его снарядами и к вечеру этого дня мы вынуждены были окончательно отказаться от мысли вернуть себе редуты. И потому /115/ вечером 10-го же августа войска Восточного фронта отошли на Китайскую стенку, находившуюся позади редутов. Это был вал, в сажень вышиною, тянувшийся от долины Лунхе вдоль II-го и III-го фортов до батареи А. Едва устроившись на новой позиции, войска наши ночью же выдержали на ней два яростных штурма. Оба они были отбиты. Как дорого стоили японцам эти пять боевых дней, видно из того, что в одну только эту последнюю ночь они потеряли около 3-х тыс. человек. Убедившись на столь дорогом кровавом опыте, что взять Артур одним ударом нельзя, японцы повели правильную инженерную атаку крепости, дорого им стоившую и удержавшую надолго под стенами её целую японскую армию.

Это было для нас, конечно, очень крупным успехом и им Артур был обязан проницательности и распорядительности ген. Смирнова, энергии ген. Кондратенко, мужеству ген. Горбатовского и стойкости войск. Пятидневный штурм крепости послужил для гарнизона её прекрасной школой, в которой талантливые, деятельные начальники показали войскам, что враг не так страшен, как рассказывали, что японцев можно бить. После Цзиньчжоуского боя и боев на передовых позициях это было очень важно и сильно подняло дух гарнизона.

 

 

ГЛАВА  ШЕСТАЯ.

Ляоян.

 

Донесение Стесселя о том, что Порт-Артур устоял против первого жестокого многодневного штурма,  дошло до Манчжурской армии в дни не менее жестоких испытаний для неё самой на передовых Ляоянских позициях. Ген. Куропаткин тотчас же объявил эту радостную весть армии — «чтобы поднять её дух». Но армия в этом не нуждалась.

Без опасения быть обвиненным в преувеличении, в риторич­ности, можно сказать, что с самого начала войны все в армии ждали решительного генерального сражения под Ляояном, как праздника, как награды за «терпение», за ряд безплодных жертв и напрасных героических усилий. Если что и поддерживало еще этот угасаемый рядом отступлений, так это именно сближение с Ляоя­ном, ожидание боя под ним и вера в победу, после которой мы пойдем вперед. Если чего и страшились войска, так это — чтобы и Ляоян, выросший в сознании армии в её военную столицу, «не отдали без боя», — из боязни обхода нас слева, проявленной под Дашичао и Хайченом.

На этот раз, казалось, этого не случится. В Ляояне сосредо­точивали огромные боевые и продовольственные запасы, спешно доканчивали /116/ укрепления, впереди позиций снимали выросший за лето гаолян. И, наконец, вокруг Ляояна закипел желанный бой.

Как известно, после боя 18-го июля войска Манчжурской армии заняли: 1-й, 2-й и 4-й Сибирские корпуса (южная группа) — Айсандзянскую позицию; 3-й Сибирский корпус, командование которым вместо убитого гр. Келлера вверено было ген.-л. Иванову, — Ляндясанскую, и 10-й арм. корпус — Анпилинскую. Заняв Хайчен, японские армии успели продвинуться вперед на один лишь переход. Военные действия были приостановлены двухнедельными тропическими дождями. Когда они стали утихать, г.-а. Алексеев вновь возбудил вопрос о необходимости помочь Артуру. 1-го августа он сообщил г.-а. Куропаткину, что Стессель просит содействия Манчжурской армии, так как положение крепости после занятия японцами Волчьих гор и Дагушаня значительно ухудшилось, а непрерывные бои ослабили силы гарнизона. И потому нельзя ли, в виду ослабления противника на нашем южном фронте, перейти хотя бы в демон­стративное наступление к Хайчену.

Ген. Куропаткин ответил на это гл-щему, что просьбы Стес­селя о помощи он приписывает только нервному его состоянию; «повторять Вафангоу нам нежелательно, а оно легко повторится, если мы двинем отряд на юг даже до Хайчена», движение это никакой действительной пользы П.-Артуру не принесет. К тому же, по словам Куропаткина, замечалось усиленное передвижение японских войск к правому их флангу; армия Куроки была значи­тельно сильнее того, что мы о ней знали. Видимо, готовился удар на Ляоян или даже на Мукден. При таких условиях движение на юг, по мнению ген. Куропаткина, представляло большую опасность.

На этот раз ген. Куропаткин был прав: демонстративное движение на юг отряда не могло ни помочь осажденной крепости, ни улучшить положение Манчжурской армии. Другое дело, если бы не в демонстративное, но решительное наступление перешла вся армия. Но для этого ген. Куропаткину она все еще казалось недо­статочно сильной. Поэтому — «для перехода с надеждой на успех в наступление», он просит, 2-го августа г.-а. Алексеева назначить в состав Манчжурской армии, кроме 5-го Сиб. корпуса, еще и 1-й арм. корпус, двигавшийся на театр вслед за 17-м арм. корпусом, и ходатайствовать о присылке из Европ. России еще 2-х корпусов. Гл-щий уважил эту просьбу: 1-й арм. корпус был включен в состав Манчжурской армии; в то время большая часть 6-го Сиб. корпуса, по желанию ген. Куропаткина, была расположена у Мукдена для обеспечения этого пункта со стороны средней Ляохе и верхней Тайцзыхе.

Вследствие этого силы Манчжурской армии к 11-му августа исчи­слялись в 199 б-онов, 143 сот. и эск., 628 полевых и 28 осадных орудий, всего около 200,000 чел. Они распределялись следующим /117/ образом: 1-й, 2-й и 4-й Сиб. арм. корпуса и конный отряд ген. Самсонова (всего 70 тыс. чел. и 152 ор.) составляли, под общим  начальством ген. Зарубаева, Южную группу и занимали Айсандзянскую позицию; 3-й Сиб, 10-й и 17-й арм. корпуса (всего 85 т. чел. и 295 ор.) составляли, под общим начальством к-ра 17-го корпуса ген. бар. Бильдерлинга, Восточную группу и занимали позиции от Ляндясана до Сакана на Тайцзыхе; 5-й Сиб. корпус (г.-л. Дембовского) — 30 т. чел. и  48 ор. стоял у Мукдена, составляя общий резерв армии. Фланги этого    расположения охранялись отрядами: правый — г.-м. Коссаговского (8½ б-нов, 9 сот. и 18 ор.) — у Давана,   Сяобейхе и Каолитун, левый — г.-м. Любавина (12 сот. и 4 ор.) — у Уйнина на р. Тайцзыхе; полк. Грулева (5 б-нов, 6 сот. и 6 ор.) — у Бенсиху и полк. Мадритова (2 б-на, 12 сот. и 2 ор.) — у Ляочена. Конный отряд г.-м.   Мищенко стоял на отдыхе в окрестностях Ляояна.

Японцы также использовали перерыв в военных действиях для укомплектования армии и к тому же 11-го августа имели 128 б-нов, 576 ор. и 49 эскадр., всего также около 200 тыс. чел.

Они были расположены: 1-я армия (Куроки) — около 85 т. чел. у Тхавуана и Гудзяцзы — в двух группах, против 3-го Сиб. и 10-го арм. корпусов, 2-я армия (Оку) — около 70 тыс. чел. — У Хайчена и Ныочжуана —против Айсандзянской позиции и 4-я армия (Нодзу) — около 50 тыс. чел. между ними — у Симучена.

Сравнение этих сил приводит к следующим выводам: об­щая численность противников одинакова; в частности, у нас на 100 экс. и сот. больше конницы; на 30 ор. более артиллерии; но у японцев 180 гор. орудий, — у нас только 7.

Первоначальный план ген. Куропаткина заключался в том, чтобы аръергардными боями на Айсандзянской, Ляндясанской и Анпилинской позициях выиграть время для окончания укрепления Ляоя­на и похода подкреплений (1-го арм. корп.), а затем отойти на передовые Ляоянскиея позиции и, опираясь на укрепления Ляояна, принять решительный бой.

В этом смысле ген. Куропаткиным даны были еще в конце июля соответствующие указания начальникам южной и восточной групп, и в соответствии с этим именно планом эти начальники располагали войска, укрепляли позиции и отдавали все распоряжения.

И вдруг 11-го августа ген. Куропаткин меняет этот план и принимает решение дать на этих позициях упорный решительный бой всеми силами армии и в случае его успеха перейти в наступление. Предполагают, что это изменение плана действий вызвано было успешным сосредоточением в районе Мукден — Шахе 5-го Сиб. корпуса и прибытием первых эшелонов 1-го арм. корпуса. /118/

Однако, это увеличение численности армии не искупало недостатков позиций, занятых для арьергардных боев, а не для генерального сражения.

Айсандзянская позиция, тянувшаяся по гребню горного отрога на 14 верст, была велика для южной группы; сократить же ее не по­зволяли условия местности; и без того левый фланг её легко был обходим долиною р. Садахыа.

Ляндясанская позиция по своему протяжению (12 вер.) также не соответствовала силам 3-го Сиб. арм. корпуса, ее занимавшего; го­ристая местность внутри её чрезвычайно затрудняла войскам вза­имную поддержку, а впереди позиции сложная система сопок и лощин давала противнику легкую возможность скрыто подойти к ней.

Наконец, 20-верстная Анпилинская позиция еще более не соответствовала силам 10-го корпуса, совершенно не имела обстрела, в тылу имела р. Танхе и, вообще, для обороны представляла одни лишь отрицательные стороны. К тому же в отличие от Айсанд­зянской и Ляндясанской позиций, укрепленных заблаговременно, она была укреплена поспешно.

Если к этой характеристике позиции добавить, что, несмотря на растянутое положение войск южной и восточной групп, между ними все-таки оставался промежуток в 22 версты (от Кусанцзы до Кофынцзы), никем не занятый, станет ясно, что новый план действий ген. Куропаткина не сулил нам никаких успехов. Он мог и должен был лучше всего воспользоваться этими позициями, как исходными положениями армии для наступления, но он по-преж­нему оставлял инициативу действий в руках противника. Ойяма же не заставил себя долго ждать. Как только определилось, что период дождей миновал, он начинает наступление в тот самый день, в который армия Ноги прекращает свои попытки взять Артур открытой силой и переходит к постепенной атаке его.

11-го и 12-го августа правая колонна армии Нодзу и левая ко­лонна армии Куроки теснят наши передовые отряды у Ляндясана, Тунсинпу и Лаодинтана и входят между собою в связь. А в ночь на 13-е августа все японские армии переходят в наступление по всему фронту. План Ойямы заключается в том, чтобы, прорвав наш фронт именно на незанятом нами участке от Кусанцзы до Кофынцзы между южной и восточной группами, отбросить первую на запад от ж. дороги, а вторую — на восток от неё и, таким образом, открыть себе дорогу на Ляоян.

Для этого армия Оку, силою около 70 т. ч., при 252 ор., наступает 2-мя колоннами против южной группы г.-л. Зарубаева (70 т. п. при 152 ор.): левая должна атаковать ее с фронта, правая зайти ей в тыл долиной реки Шахе; армия Нодзу одной колонной долж­на атаковать правый фланг 3-го Сиб. корпуса, а другой — зайти /119/ в тыл восточной группе; ей содействует в атаке 3-го Сиб. кор­пуса, со стороны Тхавуана, левая колонна армии Куроки, в то время как правая колонна этой армии (55 т. ч. и 120 ор.) атакует наш 10-й корпус (30 т. при 119 ор.)

Происходит ряд боев. 3-й Сибирский корпус сохраняет свои позиции, но 10-й сбит на своем левом фланге р. Пегоу; противник угрожает его пути отступления, а вздувшаяся от дождей р, Танхе в тылу корпуса грозит разобщить его с остальными частями армии. Одновременно обнаруживается обход значительными силами армии Оку левого фланга Айсандзянской позиции. Авангарды 2-го Сиб. корпуса сбиты противником с своих позиций и отходят к Кусанцзы.

И, ночью 13-го августа ген. Куропаткин отдает приказание — всей армии отходить на передовые Ляоянские позиции. Войска отхо­дят с боем 14-го и 15-го августа по отвратительным дорогам, размытым дождями, теряют орудия на переправах через вздувшиеся горные реки и в пучинах грязи и 16-го августа утром занимают позиции, на которых спешно, утомленные, и устраиваются. Противник идет по пятам.

Передовая ляоянская позиция, на которой должна была теперь — и могла! — решиться участь компании, отстоит от Ляояна к югу верст на 7, на 10 и, начинаясь у полотна железной дороги огром­ной высотой, прозванной «Кулак»,тянется вокруг Ляояна верст на 20 по гряде возвышенностей. Тактические достоинства позиции и сте­пень её укрепленности неодинаковы. Правый участок длиною 5 верст был сравнительно хорошо укреплен: на гребне возвышенностей устроены были окопы, перед фронтом, имеющим хороший обстрел, были выкопаны волчьи ямы, заложены фугасы и устроены проволочные заграждения. К левому флангу участка подходили запутанные горные отроги и промежутком в 3½ версты отделяли его от левого участка позиции. Последний был менее силен для обороны: гористая местность перед фронтом его давала противнику возмож­ность скрытно подойти к нашей позиции на близкое расстояние, — и более слабо укреплен. Даже гаолян перед фронтом участка смогли вытоптать всего лишь на 300—600 шагов, хотя времени было достаточно.

Армия наша заняла эту позицию следующим образом: 1-й Сиб. корпус занял правый участок; 3-й Сиб. корпус стал влево от него, на левом участке; левее его 10-й корпус; эти три корпуса составляли боевую часть армии; общим резервом для неё служили 2-й и 4-й Сиб. корпуса, ставшие первый за центром, второй — за пра-вым флангом.

17-й корпус, расположенный на высотах правого берега Тайцзыхе от Санванцзы до Сыквантуня фронтом на восток и юго-восток, преграждал пути к Ляояну с востока и в то же время /120/ охранял левый фланг армии, сторожа реку до Бенсиху. 54-я дивизия (из 5-го Сиб. корпуса) стояла еще далее к югу-врстоку у Ша­хе прикрывала пути на Мукден. Резервом этой группы войск служила бригада 71-й пехотной дивизии.

Правый фланг армии охранялся тремя конными отрядами: ген. Мищенко —- у Улунтая, ген. Грекова —наблюдавшим у Хечунпу переправы через Ляохе и ген. Самсонова, стоявшим уступом за флангом армии у д. Яньцзахинцзы. Во всех этих отрядах было 54 сот., 3 б-на, 34 ор.

На этот раз противник изменил своему обыкновению и, гото­вясь к решительной атаке наших позиций, не произвел артиллерийской рекогносцировки расположения наших батарей.

В течение дня 16-го августа он слабым огнем обстреливал участок, занятый 3-м Сиб. корпусом.

К вечеру канонада стихла. Настала ночь, — последняя для многих, — тихая, теплая. Ущербленная луна была бледна и неясна, словно на нее был наброшен траурный флер по жертвам грядущего дня. На окрестных горах зажглись бивачные огни. Но самые биваки наши были тихи. Хотя к-щий армией накануне великого дня не обратился к армии ни с одним горячим словом, не объехал ни одной части, не видал ни одного солдатского лица, не слышал биения ни одного солдатского сердца, вой­ска спокойно, в ясном сознании важности наступающей минуты ждали рассвета.

И едва мутные лучи серого, пасмурного утра 17-го августа прорезали тьму ночи, как два японских эскадрона и полк пехоты из армии Нодзу атаковали передовые части 3-го Сиб. корпуса (команду охотников и б-н 23-го вост.-сиб. стр. полка), занимавшие сопки у д. Кудяза. Японская артиллерия поддержала эту атаку сильнейшим огнем, а густые цепи японской пехоты, прикрываясь гаоляном, двинулись на поддержку своих передовых атакующих частей.

Сражение началось. В то время, как Нодзу напрягал все усилия сломить правый фланг расположения 3-го Сиб. корпуса, чтобы прорваться в 3-верстный промежуток между Дофантуньским и Маетунским участками, артиллерия Оку три часа громила позиции 1-го Сиб. корпуса. Но мы и тут, и там устояли.

Тогда, около 9-ти часов утра, пехота Оку, в свою очередь, повела энергичное наступление на левый фланг 1-го корпуса, все с тою же целью прорвать наш фронт на этом промежутка. Но для прикрытия его, частью сил, взятых из резерва армии, уже была занята позиция у Падяканцзы. И все попытки .японцев прорваться в этот промежуток были отбиты. Мы устояли.                                ,

Тогда волна японских атак, направлявшаяся в этот проме­жуток, как в русло, встретив здесь преграду, стала разливаться все более по фронту обоих корпусов и к полудню докатилась до /121/ того корпуса, правый фланг которого, у Мындяфанскаго ущелья, также был атакован бригадою из армии Куроки.

Но мы и тут устояли. Потерпев неудачу прорвать тут или там наш стратегический фронт, Ойяма ставит себе целью дальнейших действий окружить нашу армию.

Две дивизии из армии Оку пытаются обойти наш правый фланг. Мы противопоставляем им части 4-го Сиб. корпуса, которые огнем и штыками отбивают все атаки японцев.

С наступлением темноты, когда Оку и Нодзу прекратили атаки, на наших позициях ясно всеми чувствовалось, что энергия против­ника надломлена, уверенность его была поколеблена, а его силы и средства борьбы сильно уже истощены.

Это еще более подняло дух нашей армии и без того бодрый и героистический.

Сообщая вечером 17-го августа штабу соседнего 10-го корпу­са о результатах боя за день — о том, что передовая высота, взятая утром японцами, ими очищена, что корпусом отбиты все атаки, — командир 3-го Сиб. корпуса, ген.-л. Иванов прибавлял: — «Потери огромные, но и бодрость духа еще огромна. Все убеждены, что никогда не отступим.»

В этом была убеждена вся армия. Известна повышенная нерв­ность раненых. Им кажется, что вместе с ними гибнет все, и по дороге на перевязочный пункт они уверяют всех и каждого, что все офицеры убиты, солдаты «почитай, все пропали», — что дела наши плохи, неприятеля «видимо-невидимо» и «против него не усто­ять.» Так было под Вафангоу, Хайченом, потом на Шахе. Под Ляояном — ничего подобного. Раненые поражали своим спокойствием, своим самоотвержением. С большим одушевлением они рассказывали об обстоятельствах боя, радуясь, что все идет от­лично, что мы удержимся, что на этот раз мы погоним японцев.

— Разве можно отдать Ляоян! — говорили одни.

—    Это ничего, что меня ранило, — говорили другие; — наших еще довольно осталось.

—    Наворотим! Теперь уж наша взяла! — грозились третьи. Легко раненые не хотели уходить. Другие тащились сами, не позволяли товарищам себя провожать.

Огромные потери, которые мы несли от беспрерывных жестоких атак неприятеля, ливня свинца, чугуна и стали, никого не смущали. Передавали, что когда одну из наиболее потерпевших бата­рей 1-го Сиб. корпуса, потерявшую уже более половины орудийной прислуги, хотели заменить другою, уцелевшие воспротивились. —«Не надо, мы все умрем!» — кричали они.

Вообще выдержка, с которой вели себя в этот день наши войска; была изумительная, — и атмосфера боевого поля была насы­щена не только запахом обильно пролившейся крови, но и ароматом /122/ высоких, благородных качеств человеческой души, жертвую­щей собою «за други своя», — за Отечество.

Почти одновременно с тем, как на южном и восточном фронтах Ляояна начал затихать жестокий бой, Ойяма двинул через Тайцзыхе, в обход нашего левого фланга, армию Куроки. Это был смелый, рискованный, но талантливый ход. — «Сходство Тайцзыхе Куроки с Рубикономъ Цезаря, — говорит по поводу этого решения ген. Гамильтон, — заключалось в том, что ни та, ни другая река не представляли собою препятствия для перехода войск, но раз переход совершен, этим самым их начальники ставили на кар­ту все» ¹.

¹) Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны. Изд. В. Березовского, т. II, стр. 75

Первою, поздно вечером 17-го августа, начала переправляться через Тайцзыхе в брод у Лентоувана 12-я японская дивизия, та самая, которая первою переправилась и через Ялу, под Тюренченом.

Вслед за ней, в течение ночи, переправилась бригада 2-й дивизии, и начали переправляться артиллерия и кавалерия.

—    «Смелый удар на Ампин значительного отряда русских, с неопрокинутого фронта которых японцы начали уходить с наступлением темноты, — замечает ген. Гамильтон, состоявший как раз в то время при 1-й японской армии, — разрезал бы армию Куроки на две части и, даже если бы в конце концов и был отбит, то все-таки настолько бы расстроил и разметал его обозы, что 1-я армия была бы осуждена на бездействие в течение нескольких недель»¹. Это ясно сознавалось и у нас. Идея наступления, атаки обессиленного противника была в уме и сердце каждого пережившего первый день Ляоянского сражения и после благополучно проведенной ночи бодро и радостно смотревшего в лицо второго дня. Она но­силась в этом чистом, свежем воздухе раннего утра 18 августа. Поэтому, когда выяснилось, что за ночь перед фронтом 10-го корпуса японцы отступили (вернее — ушли за Тайцзыхе), начальник левофлангового участка позиции, ген. Васильев стал просить разрешить ему перейти в наступление. Командир корпуса, ген.-л. Случевский не решился самостоятельно дать ему это разрешение и запросил командующего армией. Ген. Куропаткин отказал.

¹) Там же, стр. 77.

Но еще до получения этого отказа ген. Васильев продвинулся вперед, занял две деревни, прогнал японцев артиллерийским огнем из третьей и намеревался гнать их дальше, донося, что это «отнюдь не рискованно». Фактом своего успеха он, видимо, хотел сломить колебание корпусного командира. Но было уже поздно. Васильеву ответили, что задуманное им движение вперед нежелательно: это ослабляет силы корпуса и удлиняет его позицию, /123/ а чтобы лишить энергичного генерала возможности действовать самостоятельно, ему, от имени командующего армией, предложили отделить в резерв по возможности более войск. — «Это нужно, — утешали ген. Васильева, — для предстоящих активных действий».

Их все и ждали.

Теперь армия Куроки переправлялась уже при свете белого дня, на глазах всего нашего 17-го корпуса, стоявшего на высотах се­вернее д. Сыквантун, а переправившись, двигалась на север и укреплялась на высотах у Канквантуня.

В то же время войска Оку и Нодзу, всю ночь тревожившие наши 1-й и 3-й Сибирские корпуса нечаянные нападениями, дабы убедиться, что они не ушли с позиции, — возобновили свои яростные атаки, на этот раз не столько для того, чтобы сбить их, сколько для того, чтобы удержать их на месте до окончания обходного движения Куроки.

Опять полился на головы доблестных сибирских стрелков, стоявших в полевых окопах, дождь свинца и стали, и воздух загудел от несмолкающего грохота выстрелов, жужжания летящих снарядов, треска их разрывов, трескотни пулеметов, скорострельных винтовок, криков атакующих и стонов раненых. Веденные энергично, демонстративные атаки японцев встречали с нашей стороны столь же энергичный отпор.

— Мы устояли. Мы устоим, — говорили на позициях все: гене­ралы, офицеры, солдаты. И уверенность в победе росла и крепла в них тем сильнее, чем тише становилось на фронте 3-го и 10-го корпусов. Введенный в дело прямо из вагонов 85-й пех. Выборгский полк еще более укреплял надежду, что в решитель­ную минуту перехода в наступление мы окажемся численно сильнее противника и при том с запасом свежих сил в лице 1-го арм. корпуса; о том, что делалось в 17-м арм. и 5-м Сиб. корпусах на южном и восточном фронтах не знали, но твердо верили, что и они отразят обходящую наш левый фланг армию Куроки. Уже летал из уст в уста слух, что целая дивизия его загнана в реку и затоплена.

В действительности этого не случилось, хотя слух легко мог стать тогда фактом.

Против переправившихся за ночь полутора дивизий армии Куроки, не имевших при себе артиллерии, на высотах Сыквантуна и у д. Санванцзы стоял весь 17-й корпус. Но он узнал о переправе японцев только утром 18-го августа и не попытался сбросить их в реку энергичным переходом в наступление.

По признанию одного из начальников дивизии этого корпуса, штабом последнего ему были «категорически воспрещены наступательные /124/ действия, чтобы преждевременными боями не нарушить планов командующего армией». ¹

¹)  См. письмо в редакцию журнала «Разведчик» (1908 г. № 989) бывшего на­чальника 35-й пех. дивизии, ген.-л. Добржинского, который, между прочим, сообщает, что до прибытия его к Сыквантуну никакой разведки кавалерией про­изведено не было, так как начальник её прибыл позднее его, ген.-л. Добр­жинского.

Для последнего же обходное движение Куроки, повидимому, не представляло неожиданности. Что возможность его предусматривалась еще до боя, видно из сосредоточения на правом берегу Тайцзыхе, к этому пункту войск 17-го арм. и 5-го Сиб. корпусов. Затем, ко­гда в первый день боя под Ляояном, 17 августа, армия Куроки так вяло действовала против 10-го корпуса, предположения эти еще более окрепли. И все-таки о переправе Куроки в штабе на­шей армии узнали вполне определенно только к полудню 18-го числа, а узнав, не сделали никаких распоряжений о противодействии об­ходу. Очевидно, как и перед Тюренческим боем, предпочитали чтобы «японцы все вылезли на берег, дабы всех их сразу сбро­сить в реку».

И японцы «вылезли». Беспрепятственно под слабым огнем на­шей артиллерии, навели они в течение дня 18-го августа понтонный мост, перевели по нем артиллерии, заняли позицию на Канквантунских высотах, спешно на них окопались — и к вечеру 18-го августа положение Куроки, столь рискованное еще утром, стало со­вершенно прочным. И тогда пред ген. Куропаткиным возникла дилемма: или, оставив против армии Куроки заслон, перейти, в наступление в южном направлении против армии Нодзу и Оку, или отойти на главную Ляоянскую позицию и, оставив для её обороны минимум войск, ударить возможно большими силами на Куроки и попытаться разбить его, прижав к Тайцзыхе, проходимой в то время в брод лишь в нескольких пунктах.

Какой же из этих двух планов выберет ген. Куропаткин?

На передовых Ляоянских позициях южного и восточного фронтов, столь слабых своими окопами, но столь сильных доблестью их защитников, мы удержались и к концу второго дня ляоянской битвы. По-прежнему здесь все атаки противника были отбиты, и они становились все более редкими, и все более росла в наших рядах уверенность в победе. И сильные этой уверенностью, своею надеждой на переход в наступление, войска наши стояли живою, но несокруши­мою стеною под ливнем японских снарядов и пуль, запас которых, видимо, приходил к концу. Были уже случаи, когда за неимением патронов, японцы бросали в наши окопы камни, все, что попадалось им под руку. Из наших окопов уже видели, как японские офицеры тщетно пытались увлечь за собою в атаку солдат. Силы и средства борьбы, видимо, уже были растрачены /125/ японцами. Дух их подорван. — «Если бы в это время русские одним или двумя полками перешли где-нибудь в наступление, —призна­вался впоследствии германский военный агент при японской армии, — они одержали бы под Ляояном блестящую победу.»

К сожалению, у ген. Куропаткина не хватило на это решимости.

Управляя боем из вагона и по телефону, имея дела только с бумагой донесений, несвободный и в этот торжественный и высокий час от своей обычной мелочной заботливости в распоряжениях, он не коснулся и теперь души своих войск, так чудесно, раскрывавшейся на каждом шагу, не знал её и, пожалуй, даже еще плохо верил в нее.

Он рассуждал так: — «Даже при успехе против армии Оку и Нодзу, которые в худшем для них случае могли отступить, увлекая нас от Ляояна, успех армии Куроки и выход её на наши, сообщения, грозил катастрофою ¹. Между тем, чтобы иметь сколь­ко-нибудь достаточные силы для перехода в наступление против двух  японских армий, можно было оставить заслоном против армии Куроки только находившиеся на правом берегу Тайцзыхе 17-й корпус и два полка 54-й пех. дивизии, всего 40 б-нов, под общим начальством генерала Бильдерлинга. Однако, этим войскам, не имевшим еще достаточного боевого испытания, нельзя было до­верить выполнение особо трудной задачи, каковою являлось удержание превосходной в силах армии Куроки, при неизбежной к тому же растянутости расположения нашего заслона. Это недоверие, — заключает свои  объяснения ген. Куропаткин, — оправдалось последующими событиями».

¹) Позиции, занятые 18 августа переправившимися частями армии Куроки, на­ходились от жел. дороги в 16 верстах.

Но, быть может, оно потому и оправдалось, что из двух решений вопроса: — что делать? — ген. Куропаткин выбрал наименее соответствовавшее обстановке и к тому же наиболее сложное и трудно выполнимое. Во всяком случае, факт тот, что события не оправдали предположений ген. Куропаткина. Стало быть,  он плохо рассчитал. Избрав из указанных выше двух способов действий, второй, т.е. отход на главные Ляоянские позиции и главный удар по армии Куроки, — ген. Куропаткин принял следующий план: оставив  для  обороны Ляоянской позиции 2-й и 4-й Сиб. корпуса (86 б-нов, 15 сот. и 228 ор.), он решил переправить остальные кор­пуса (1-й и 3-й Сибирские и 10-й армейский, — всего 93 б-на, 73 эск. и сот. и 352 ор.) на правый берег Тайцзыхе и развернуть их между позицией 17 го арм. корпуса у Сыквантуня и высотами у Янтайских  копей,  которые  должен был занять отряд ген.-м. Орлова, из 13-ти б-нов; приняв за сим позицию у Сыквантуня за ось, надлежало произвести захождение армии левым плечом вперед, /126/ дабы взять во фланг позицию японцев, тянувшуюся от Тайцзыхе у с. Квантун по направлению к Янтайским копям.

Сложность этого маневра очевидна. Между тем на выполнение его — отступление с передовых позиций, переправу 3-х корпусов с 352 орудиями через Тайцзыхе, сосредоточение их на новом участке обширного поля сражения, развертывание и захождение це­лой армии левым плечом, оставалась одна только ночь, ибо нельзя было считать, что противник останется бездеятельным зрителем его и не попытается спутать наши расчеты своими действиями. К тому же трудный маневр захождения плечом целой армии осно­вывался на устойчивости оси захождения, а между тем этой осью служили те самые войска (17-й корпус и два полка 54-й пех. дивизии), относительно которых сам ген. Куропаткин высказался, что им, как не имевшим еще достаточного боевого испытания, нельзя было доверить выполнение особо трудной боевой задачи. А разве та задача, которую он возлагал теперь на них, выбрав второй способ действий, не была трудною? Если принять во внимание, увы, запоздалое теперь признание ген. Куропаткина, что ген. Бильдерлинг для выполнения поставленной ему задачи занял не заблаговременно укрепленную позицию по линии Чжантун—Тазыпу, а высоту север­нее Сыквантуна, укрепление которой ограничилось возведением нескольких окопов, и даже гаолян не был очищен для образования перед позицей обстрела, то эту задачу приходится считать исклю­чительною по своей трудности.

При таких условиях не рациональнее ли был первый способ действий? Успех двухдневного боя на передовых Ляоянских позициях и вызванный им огромный подъем духа защищавших их войск обеспечивал энергическое наступление против обессиленных безуспешными атаками и морально подавленных неудачами их ар­мий Оку и Нодзу. Отбрасывая их к Айсандзяну, мы разрывали связь их с армией Куроки, отрезанной от своих не только расстоянием, которое все более бы увеличивалось, но и рекою в тылу. Все это вместе взятое, при нравственном впечатлении, которое должен был произвести на японцев наш переход к активным, действиям, едва ли побудило бы Куроки угрожать нашим путям сообщения, и в частности — железной дороге, прикрытой двумя корпусами — 17-м армейским и 5-м Сибирским. Ему пришлось бы заботиться о своем собственном пути отступления и о связи с остальными армиями. Что это такое, свидетельствует ген. Гамильтон, которому 22-го августа в штабе ген. Куроки было сказано: — «Боль­шое счастье для нас, что Куропаткин вчера или третьего дня нас не атаковал. Нашей удаче как-то даже трудно верится».

Впрочем, какой бы план действий ни был выбран в конце концов нашим полководцем, несомненно его надлежало осуще­ствлять безотлагательно и энергично. Между тем, наступление против /127/ Куроки могло начаться только 20-го августа. Ночью на 19-е августа наши войска очистили передовые Ляоянские позиции и, пере­правившись за Тайцзыхе¹, в течение целого дня пополняли свои боевые и продовольственные запасы и устраивались. Неожиданное отступление сильно подорвало их дух — и утомление взяло верх. Только этой реакцией, неизбежно наступающей после огромного напряжения физических сил и высокого подъема духа, и можно объ­яснить отсутствие энергии в последующих действиях войск 1-го Сиб. корпуса. Надо было видеть этих отступавших с передовых позиций людей, с серо-зелеными лицами, мутными глазами, бескровными губами, с озлобленными речами по поводу отступления с мест, купленных ценою стольких усилий и жертв, чтобы понять, что эти люди, голодные, вымокшие накануне под ливнем, исто­мленные беспрерывными в течение недели боями, — уже не в силах будут вновь подняться на ту степень воодушевления и напряжения всех своих сил, которой требовала продолжающаяся битва с энергичным, смелым противником.

¹) Собственно, за Тайцзыхе отошли 1-й Сибир. и 10-й арм. корпуса, 3-й же Сибирский сосредоточился у города.

Куроки, конечно, не стал ждать, пока мы развернем против него всю армию, сделаем захождение её левым плечом и возьмем во фланг его позицию. На рассвете 19-го августа он сам перешел в наступление, оттеснил передовые части 17-го корпуса и, выждав, когда переправится через Тайцзыхе гвардейская резервная бригада, двинутая им на Янтайские копи, вечером атаковал Нежинскую сопку и д. Сыквантун. После упорного боя эта важная высота, со­ставлявшая левый фланг позиции 17-го корпуса, осталась в руках японцев, вследствие чего начальник 35-й пех. дивизии, ген.-л. Добржинский, на рассвете 20-го августа, отвел с этого участка все войска к д. Сахутун. Таким образом, Сыквантунская позиция, предназначенная служить осью захождения армии, была потеряна. Весь план действий был нарушен. Вместо развертывания армии и захождения её плечом, 20-го августа предстояло взять эту позицию-ось обратно от японцев. Для достижения этой цели в распоряжение ген. Бильдерлинга предоставлено было 44 б-на, а в резерв к ним предназначался весь 3-й Сиб. корпус. Способствовать успеху действий ген. Бильдерлинга должны были отряд ген.-м. Орлова (54-я пех. дивизия) и 1-й Сиб. корпус.

Однако, несмотря на то, что к 1 часу дня 20-го августа мы имели у Сыквантуна тройной перевес в силах против Куроки, а общее положение последнего было критическое, — мы отложили атаку занятых японцами Нежинской сопки и д. Сыквантун, до 5 ч. вечера, в целях подготовки её артиллерией, а за это время обстановка резко изменилась, — и не в нашу пользу. /128/

Отряд ген. Орлова, наступавший к югу от Янтайских копей для содействия 17-му корпусу к атаке Сыквантунской позиции, на­ткнулся около дер. Фаншин на превосходные силы противника (12-я дивизия с резервной бригадой), который сам перешел в наступление с фронта и левого фланга. Не будучи в силах сдержать его, ген. Орлов приказал отряду отступать к ст. Янтай. Идти при­ходилось по необозримому гаоляновому полю, в котором отдельные роты скоро потеряли взаимную связь. Выстрелы невидимого противника гремели отовсюду. Отступление стало беспорядочным. Когда стало известно, что к полю сражения подходит 1-й Сиб. кор­пус, ген. Орлов решил затянуть бой. Вместе с командиром бригады своей дивизии, ген. Фоминым, он повернул назад один б-н, сохранивший более других порядок, и, став во главе его, повел его вперед, на японцев. Последние, скрытые гаоляном, оказались совсем близко, — и враги заметили друг друга в расстоянии всего лишь 20 шагов. Команда «ура» — с нашей стороны, и залп, — с другой. Ген. Фомин был убит, ген. Орлов тяжко ранен, — и б-н повернул обратно. Отступление стало общим и паническим. Тогда на пути движения японцев в тыл нашей армии и к Мукдену стали конные отряды ген.-м. Самсонова и ген.-м. Ми-щенко. Спешенные казаки и две конные батареи своим огнем до 6-ти час. вечера сдерживали напор противника, надеясь, что раз­вязку боя на этом участке примет на себя 1-й Сиб. корпус. Но ген. Штакельберг медлил движением, сосредоточиваясь и развер­тываясь у Сяоталиенгоу, а затем, донеся командующему армией о численной слабости корпуса и об утомлении людей, — вовсе отошел назад, к д. Лилиенгоу. Тогда последовательно отступили и кон­ные отряды Мищенко и Самсонова, угрожаемые обходом с левого фланга.

Почти одновременно с тем, как у Янтайских копей завер­шались все эти события, у Сыквантуна начинались еще только атаки этой деревни и Нежинской сопки, занятых японцами. В 6 ч. вечера мы завладели деревней, а потом и высотой. Но японцы осыпали наши войска, занимавшие их, таким жестоким огнем, что, когда почти все офицеры были перебиты, и большинством рот командо­вали фельдфебеля, стрелки не выдержали и в 2 ч. ночи на 21-е августа очистили Нежинскую сопку. Тогда ген. Добржинский, как и накануне, снова очистил весь участок и отвел войска еще на 3 версты назад, к Эрдагоу.

Таким образом, 20-го августа мы потеряли обе позиции (Сыквантунскую и Янтайскую), которые, по плану ген. Куропаткина, должны были служить опорными точками для задуманного им ма­невра против Куроки, и теперь не мы уже грозили прижать его к реке, а он грозил нашему пути отступления на Мукден, вися на левом фланге. Вероятность этой угрозы еще более усилилась, когда /129/ отряд ген. Любавина, охранявший наш крайний левый фланг, отошел назад, к г. Фындяпу, под давлением противника, двигавшегося от Бенсиху в направлении на Мукден. Силы последнего выяснить здесь не удалось, и они были приняты за главные силы армии Куроки.

При таких обстоятельствах естественно возникал вопрос: продолжать ли осуществление задуманного плана и вести бой за удержание линии Тайцзыхе, продолжая оборону Ляояна, или, очистив последний, отвести армию к Мукдену, на укрепленную позицию по левому берегу Хунхе.

Ляоян оборонялся стойко. Его укрепления составляли 8 сильных фортов, 8 редутов и 21 батарея на 208 орудий — в первой линии; 2 форта, 4 редута, 5 люнетов и 3 батареи на 19 орудий — во второй, и 2 форта, 2 люнета и 5 батарей на 36 орудий — в третьей. Про­межутки между фортами, люнетами, редутами и батареями были заняты окопами.

Армии Оку и Нодзу атаковали их 19-го августа. Утром они заняли оставленные нами передовые позиции и стали переделывать их укрепления фронтом к Ляояну; около полудня они начали же­стокую бомбардировку города из осадных орудий лидитными снаря­дами, произведшими в нем сильные пожары, а из полевых — стали обстреливать форты и редуты; ночью — обрекогносцировали под­ступы к ним, и на рассвете 20-го августа повели атаку вдоль по­лотна ж. дороги на участок от редута Д до редута Г. Она была отбита залпами. В 10 час. вечера японцы повторили ее по всему фронту левого участка, от ж. дороги до Тайцзыхе. В 2 часа ночи на 21-е августа и эта жестокая атака была всюду отбита нами огнем и взрывом фугасов, заложенных на пути наступления противника к нашим укреплениям.

Волчьи ямы, выкопанные перед нами, оказались утром до вер­ху набитыми японскими трупами.

Печальным эпизодом этого славного дня была вылазка, произ­веденная утром, по приказанию командующего армией, 4-мя сибир­скими пехотными полками (Барнаульским, Енисейским, Семипалатинским и Тобольским) и стоившая нам свыше тысячи человек убитыми и ранеными. Вызвана она была слухами, будто часть армии Оку переправилась ниже Ляояна на правый берег Тайцзыхе и дви­гается в тыл нашим укреплениям. Целью вылазки поставлено было выяснить группировку противника на участке армии Оку. Предположение о переправе японцев оказалось вздорным.

Но участь Ляояна все равно уже была решена ген. Куропаткиным, который решил очистить его и отвести армию к Мукдену.

Приказание об этом получено было главным начальником обо­роны Ляояна, ген. Зарубаевым в 7 ч. утра 21-го августа и тотчас же сообщено войскам. Но в 9 ч. утра пришло другое: начать очищение /130/ фортов только, в сумерки.  Легко  понять, с каким чувством в сознании бесполезности своих жертв, бесплодности своих героических усилий должны были отстаивать войска укрепления, обреченные на оставление их противнику. Это  было жестокое испытание их чувства долга — и они выдержали его блестяще. Все атаки японцев и в этот день, как в предыдущие, были отбиты. А их на форты 3-й и 4-й произведено было в течение дня пять! Японцы   подходили к ним  на  400 шагов, а часть их (чело­век 60) прорвалась даже за линию наших укреплений, но была пе­реколота штыками. В отбитии штурмов принимали участие даже раненые, помогавшие тем, что подносили  патроны и воду и наби­вали ленты пулеметов. Огонь наших стрелков был так силен и беспрерывен, что деревянные части винтовок у ствола (накладки) тлели и загорались, а сами стволы накалялись до такой степени, что их приходилось поливать водой, чтобы иметь возможность держать ружье в руках. Кроме фортов 3-го и 4-го, жестокой бомбарди­ровке и затем атаке подвергался в этот день и редут Д, но и к нему японцев подпустили только на 600 шагов.

В начале 8-го часа вечера огонь японцев стал стихать, и атаки их прекратились. Тогда в 7½ часов войска наши, по приказанию ген. Зарубаева, стали очищать укрепления и отходить на 2-ю линию, а с последней — в 11 ч. вечера и за Тайцзыхе. Противник, видимо, не ожидал столь неожиданного прекращения упорной трёхдневной обороны и только лишь в полночь завязал перестрелку с при­крывавшими отход главных сил  охотничьими  командами. Все ра­неные, орудия и обозы были увезены, противнику не оставлено никаких трофеев,  деревянные мосты чрез Тайцзыхе сожжены, а железнодорожный мост подорван.

Этот день красноречиво засвидетельствовал самоотверженную преданность войск долгу. Драться так геройски не для победы, а для отступления способна не всякая армия.

«Сравнивая действия наших войск под Ляояном и на восточном фронте против армии Куроки, невольно  изумляешься», — говорит полк. Черемисов в своем очерке войны, — «разнице в их поведении: здесь необычайная стойкость и порядок в частях, находчивость и распорядительность начальников, там — растерянность и хаос. Между тем это были не только войска одной и той же армии, но одних и тех же корпусов, дивизий и частью даже полков, так как состав той и другой  группы был смешанный. Разницу эту можно объяснить себе только твердостью высшего управления войсками в Ляояне и ясной постановкой  задач  подчиненным начальникам, в чем как бы ощущался недостаток в восточной группе, где наши намерения были несколько неустойчивы. Действительно, войска в Ляояне с самого начала получили категориче­ское приказание  командующего армией обороняться до последнего человека, и это указание осталось руководящим и неизменным на все время трехдневных боев. В то же время против армии Куроки мы задались энергичным наступательным планом, но стали приводить его в исполнение с колебаниями и излишней осторожностью, опасаясь смелых маневров со стороны противника, /131/ наступательный порыв очень скоро сменился стремлением к обороне, а затем и к отступлению». ¹

¹) В. Чермисов. Русско-Японская война 1904—1905 г.г. Изд. 2-е, 1909 года, стр. 138—139.

Этот отзыв русского историка мы дополним замечанием состоявшего при армии Куроки английского генерала, сэра Гамильтона.

—  Всякие планы, — говорит он, — должны быть основаны на принципе поражения противника. Мудрое правительство может простить неудачу генералу, потерпевшему поражение вследствие широты своих планов. Но генерал, ожидающий событий, старающийся обезопасить себя на всяком пункте, предпочитает лучше упустить благоприятный случай, чем взять на себя ответственность, которой можно избежать, такой генерал хорош только с точки зрения врага ¹.

¹) Записная книжка штабного офицера во время рус.-япон. войны. Перев. с англ., изд. В. Березовского, т. II.

Это замечание невольно приходит на память, читая академиче­ские объяснения ген. Куропаткина, почему он решил отвести свою армию к Мукдену.

—  При крайнем напряжении наших сил и при умелом руководстве ими со стороны главных начальников, — говорит он, — мы могли рассчитывать удержаться в Ляояне и отбросить армию Куроки к Тайцзыхе, но для этого необходимо было отвести часть переправившихся на правый берег войск (т.е. восточной группы) назад и развернуть их на новой линии значительно севернее, дабы можно было позицию у японцев у Янтайских копей атаковывать не только с запада, но и с севера. Такое движение, оставляя открытым наш правый фланг, делало изолированным положение 17-го корпуса на позициях правого берега Тайдзыхе; противник мог сбить этот   корпус с позиций и выйти в тыл гарнизону Ляояна. Отход же к Мукдену давал нам возможность выйти вз положения, в котором мы были угрожаемы, как с фронта, так и с левого фланга.

Пусть это удаляло нас от П.-Артура, понижало дух нашей армии и поднимало дух противника, —отступление к Мукдену было решено. Оно началось 22-го августа и было выполнено войсками «с неимовер-ными трудностями по продвиганию артиллерии и обозов», как доносил ген. Куропаткин. Наблюдавший его германский воен­ный агент при нашей армии, подполковник фон Лауэнштейн признал, что «оно было исполнено образцово» — «Мы, германцы», — говорил он, — «не смогли бы так сделать». «Лауэнштейн был поражен спокойствием и терпением нашей пехоты, которая по два часа стояла у мостов, пропуская обозы и артиллерию». «Наши герман­ские солдаты», — признавался он, — «спокойно простояли бы минут двадцать, потом стали бы ворчать, потом — ругаться, а потом — самовольно пошли бы, спутав порядок движения.»

Противник не преследовал. Он был так утомлен и расстроен упорным боем с нами, в котором победа его столько /132/ раз казалось ему невероятной, что теперь ему было не до преследования израненного отступающего льва.

В сражениях под Ляояном мы потеряли 516 офицеров и 15,374 н. ч., японцы — 600 офицеров и 16,939 нижн. чинов.

¹)    В частности трехдневная оборона собственно Ляояна нам стоила 150 оф. и 341 н. ч. убитыми и 57 оф. и 1785 н.ч. ранеными, причем большая половина этих потерь пришлась на долю вылазки.

Разбирать подробно, почему Ляоянское сражение превратилось для нас из победы в поражение, мы не будем. Ген. Куропаткин указывает, что главной причиной отвода им армии от Ляояна к Мукдену было очищение войсками 17-го корпуса не только Сыквантунской сопки, но и позади лежащих высот. Мы не можем однако придавать этому частному эпизоду, как он ни значителен сам по себъ, столь важной, решающей роли. Зародыш нашего поражения лежал в пассивности образа наших действий, и он все рос от той осторожности, медлительности и недоверия к своим войскам, которые являлись характерными чертами полководнической личности Куропаткина. Они были столь рельефны, что их подметил даже иностранец, тот же подполковник фон Лауэнштейн: факт отступления от Ляояна он объясняет именно, с одной стороны, недоверием Куропаткина к запасу нравственных сил своей армии, а с другой — страхом перед призраком больших сил Куроки.

При таких условиях, при отсутствии какой бы то ни было смелости в замыслах русского полководца, при вялости и нерешительности его действий, — победу японцев нельзя назвать блестящей. Специалисты считают, что они обязаны ею гораздо меньше своему искусству, чем нашей пассивности.

Подводя итоги исполнения военного плана японцев, сдедует отметить, что выполнить его им в существенных его пунктах не удалось. Ни операции против Хайчена — для захвата ж. дороги, ни операции против Ляояна — для поражения русской армии, — целей своих не достигли. Русская армия была побеждена под Ляояном, но не разбита, и отошла к Мукдену, готовая для нового боя, по-прежнему владея ж.-дорожным путем.

 

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Шахе.

 

Донося 29-го августа в Петербург об исходе сражения, у Ляо­яна, ген.-ад. Куропаткин заканчивал свою депешу успокоительным заверением, что «в настоящее время армия расположена под Мукденом, провела спокойно несколько ночей, обеспечена довольствием и готова к новому бою».

Это заявление о готовности армии к новому бою вырвалось у к-щего армией, вероятно, для того, чтобы «позолотить пилюлю», т.е. смягчить дурное впечатление от известия о новой неудаче и пред­ставить последнюю, как ловкий стратегический шаг, а не поражение. /133/

На самом деле эта готовность была весьма относительной. На вопрос гл-щего, ген.-ад. Алексеева, о главных нуждах армии ген.-ад. Куропаткин 25-го августа телеграфировал ему, что считает необходимым  направить в армию офицеров действительной службы на пополнение некомплекта и образование резерва офицеров; обеспечить укомплектование нижними чинами, так как некомплект их очень велик; обеспечить снабжение артиллерии патронами;  уве­личить  количество  горной артиллерии; образовать в Харбине силь­ный стратегический резерв, для чего выслать еще два корпуса, кроме предназначенного уже к отправке на Д. Восток 8-го арм. корпуса, и «во главе вновь посылаемых на театр военных действий частей иметь выдающихся в нашей армии лиц, а не заведомо неспособных, как это делалось в иных случаях до сих пор». Затем к-щий армией просил предоставить на удовлетворение нужд армии и, в частности, на подвоз укомплектований, — половинное   количе­ство всех воинских поездов, при увеличении вообще провозоспо­собности ж. дорог Европ. России и Сибири. При этом условии и при сохранности Вост.-Кит. ж. дороги, ген. Куропаткин признавал победу нашу несомненной.

Об удовлетворении всех этих ходатайств к-щего Манчжур­ской армией, ген.-ад, Алексвев сделал надлежащие сношения с военным министром. Однако, укомплектования прибывали в самом ограниченном размере, и к 16-му сентября в восьми корпусах, составлявших Манчжурскую армию (1-й, 2-й, 3-й, 4-й и 5-й Сибирские и 1-й, 10-й и 17-й армейские), было всего 151,000 чел., а некомплект офицеров достигал 670 чел. При таких условиях, в виду возможного в близком будущем столкновения с противником, г-щий подчинил временно ген.-ад. Куропаткину 6-й Сибирский арм. корпус с 4-й Донской казачьей дивизией, только что прибывшие на театр военных действий и предназначенные в состав 2-й Манчжурской армии.¹ При этом условии Манчжурская армия имела в своем составе 261 б-н, 143 эск., 832 полевых и 126 осад. орудий, и её боевая численность доходила до 200—210 тыс. чел. ².

¹)  Решение сформировать 2-ю Манчжурскую армию было принято в Петербурге тотчас по получении известия об исходе сражения под Ляояном. В состав её должны были войти 6-й Сиб. и 8-й арм. корпуса, 5 стрелк. бригад, 6 пластун. б-нов, 4-я Дон. и 2-я Кавказск. каз. дивизии и 3 драгун. полка 10-й кав. дивизии.

²)  На 6-й Сиб. корпус возложена была охрана тыла в Телине, который занят был бригадой этого корпуса.

Хотя ген.-ад. Куропаткин и считал эти силы «недостаточными», но заявление его о готовности армии к бою обязывало его идти вперед. К тому же, это представлялось более выгодным, чем ждать атаки японцев, так как отстоять занятые армией позиции /134/ у Мукдена было мало надежды. Они имели весьма серьезные недо­статки:

1) Левый фланг их (Фулин-Фушун), вследствие изгиба р. Хунхе, восточнее Мукдена, был подан значительно назад, и успех японцев на этом фланге быстро выводил их на путь нашего отступления; 2) непосредственно позади позиции находилась река (Хунхе), допускавшая в то время переправу только по мостам, а за рекой — большой город, и, наконец, 3) крайне нужные для питания железной дороги Фушунские каменноугольные копи находились впереди позиции и могли быть захвачены японцами.

Доблестная стойкость войск, проявленная на передовых позициях Ляояна и при его защите, — способность армии к высокому подъему воодушевления идеей наступления, давали к-щему армией на­дежду на успех такового, особенно теперь, когда это воодушевление было осложнено и подогрето большим раздражением, царившим в войсках, от вынужденного оставления ими Ляояна. При таких обстоятельствах, ген.-ад. Куропаткин решился перейти в наступление. На этот раз решение это было принято им вполне самостоятельно. По авторитетному заявлению бывшего начальника полевого штаба наместника-главнокомандующего, ген.-л. Жилинского как идея этого наступления, так и вся исполнительная часть её зародились и прошли вне какого бы то ни было влияния ген.-ад. Алексеева, так как последний уже 3-го августа знал, что ходатайства его об отозвании с поста гл-щего, наконец, уважены¹, и Высочайшего указа об этом ждали со дня на день.

¹) См. «Русск.-Япоиск. война в сообщениях в Никол. Ак. Ген. Штаба», ч. 1-я, стр. 246.

Противник наш за это время также получил значительные подкрепления, и его армия насчитывала в своем составе 165 б-нов, 49 эск. и 412 ор., общей численностью до 180 тыс. человек.

По имевшимся в штабе нашей армии сведениям, силы эти, переправившись вслед за нами на правый берег Тайцзыхе между Бенсиху и Ляояном, сгруппировались следующим образом: 6 дивизий с соответственным числом резервных бригад составили центр по линии ст. Янтай — Янтайские копи; 2 дивизии, также с соответ-ственным числом резервных бригад, составили правый фланг, расположившись на линии Беньяпуза—Бенсиху, и такое же количество войск занимали левый фланг по линии Сандепу—Шантайцзы. Позиции на высотах у Янтайских копей и у Беньяпузы были японцами укреплены.

На основании этих данных выработан был следующий план наступления. Западный отряд, в составе 10-го и 17-го корпусов (64 б-на, 40 эск. и сот., 196 ор. И 2 сап. б-на), под начальством ген. от кав. бар. Бильдерлинга, ведет демонстративную атаку против /135/ центра и левого фланга японцев, в то время, как Восточ­ный отряд, в составе 1-го, 2-го и 3-го Сиб. корпусов (73 б-на, 29 эск. и сот., 142 ор., 6 морт., 32 пулемета и 3 сап. б-на), под начальством ген.-л. бар. Штакельберга, атакует правый фланг про­тивника, стремясь охватить его и отбросить от гор ¹. В общем резерве оставались 1-й арм. и 4-й Сиб. корпуса с кон. отрядом ген.-м. Мищенко (56 б-нов, 20 сот., 208 ор., 30 мортир, 2 сап. б-на). Для охраны флангов выделялось 30½ б-нов, 39 сот. 208 ор. и 1 сап. б-н; но из этого числа 19½ б-нов, 25 сот., 64 ор. и 1 сап. б-н должны были принять непосредственное участие в атаке неприятельских позиций: отряд г.-л. Дембовского -— совместно с Западным отрядом и отряд г.-м. Ренненкампфа — с Восточным ².

¹)  В случае, если бы противник, разгадав наш план, сосредоточил свои главные силы к своему правому флангу, предполагалось прорвать его центр в направлении на Янтайские копи, для чего Западный отряд должен был быть усилен 6-м Сиб. корпусом.

²)   Вместе с отрядом ген. Ренненкампфа силы Восточного отряда достигали 85 б-нов, 43 сот., 174 ор., и 3 сап. б-на.

План этот нашел, себе различную оценку у исследователей событий русско-японской войны. Ген. штаба кап. Суханов считает его «безусловно хорошим замыслом». По его, мнению, при успеш­ности действий план этот мог привести к оттеснению неприятеля в болотистую долину р. Ляохе и одним ударом окончить кампанию. Так как р. Ляохе прилегала к нейтральной территории (Ки­тай – Монголия), то противник, будучи прижат к ней, или должен был гибнуть в непроходимых болотах её долины, или же согласно законам международного права, — положить оружие, пе­рейдя на нейтральную территорию ¹.

¹)  Суханов. Краткий очерк операции на Шахе и под Мукденом, и причины неудач Японской войны. 1906 г. Ревель, стр. 12—13.

Напротив, ген. шт. полк. Черемисов находит, что основная идея плана не соответствовала данным обстановки и разработана была неудовлетворительно. По его мнению, «главный удар надо было направить по равнине на левый фланг Ойямы, а не на правый — по горам». В подтверждение этой своей мысли он приводит следующие соображения: 1) левый фланг японцев в стратегическом отношении был важнее правого, т.к. за ним находились коммуникационные линии противника: р. Ляохе и ж. дорога; 2) наша един­ственная коммуникаци- онная линия пролегала также в западной рав­нинной части театра, поэтому, ген. Штакельберг, направляясь для главного удара в горы к Бенсиху, удалялся от своих сообщений и во время операции висел в воздухе; 3) при данном численном соотношении сторон, нам легче было одержать победу в западной части театра, чем в восточной, так как первая представляла равнину удобную для маневрирования больших отрядов и кавалерии; /136/ и, наконец, 4) организация нашей армии была более приноровлена к действиям на равнине, а для действия в горах у нас не было ни соответствующей артиллерии, ни соответствующего обоза ни со­ответственной подготовки войск ¹.

¹)  К тому же, 1-й и 2-й Сиб. корпуса, действовавшие до сих пор преимущественно в равнинной части театра, назначены были ген. Куропаткиным действовать теперь в горах, а действовавший до сих пор в горах 10-й корпус — в составе Западного отряда, на равнину. Г-н Черемисов делает и еще одно характерное для ген. Куропаткина замечание: «Командир 4-го Сиб. корпуса (ген. Зарубаев), обнаруживший во время предшест-вующих операций исключительные дарования в отношении высшего руководства войсками, предназначен был в резерв». См. В. Черемисов. — Русско - Японская война 1904—1905 г.г., изд. 2-е. 1909. стр. 150—151.

Каков бы, однако, ни был этот план по своим достоинствам, для успешного своего осуществления он нуждался прежде всего в скрытности его от противника, а затем в энергичном, решительном, настойчивость и смелом исполнении. Ни того, ни другого не было. Мы открыто скупали в течение первой половины сентября у китайцев тысячи лошадей и повозок, тысячами нани­мали их самих в возчики войсковых тяжестей, спешно вербова­ли среди них переводчиков и проводников, знакомых с пу­тями предстоявшего наступления, скупали скот, зерно и сено, за­казывали китайским шорникам в Мукдене тысячи вьючных седел, указывая тем на предстоявший поход в горы, — словом, мы делали все, чтобы рекламировать предстоящее наступление, словно хотели устрашить врага размерами своих сборов «в поход». И китайцы, научившиеся за семь месяцев войны понимать, для чего так много в одно место собирается войск, свозится припасов и приходит поездов то с красным крестом на вагонах, то с пылающей гранатой ¹, — конечно далеко разносили весть обо всех этих приготовлениях русских.

¹) Знак, что поезд везет огнестрельные припасы, т.е. стало быть, требует особых мер предосторожностей.

Наконец, о наступлении много говорили в войсках, — ибо его стали ждать, как реванша, тотчас по отступлении от Ляояна. Раз­говоры эти усилились, когда корпуса стал объезжать главный по­левой священник армии и служить как бы напутственные молебны. И, наконец, толки и слухи получили вполне определенную почву и форму, когда в войсках получился приказ к-щего армией, поме­ченный 19-м сентября (№ 687), возвещавший им о том, что «уже настало желанное и давно ожидаемое всей армией время идти самим вперед, навстречу врагу», — что «пришло для нас время заста­вить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы Манчжурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление».

Итак, от внимания японских шпионов, которых было немало среди китайского населения Мукдена: —поставщиков, проводников, /137/ переводчиков, — не могло ускользнуть намерение наше перейти в наступление. Разгадать план его помогла им случайность. В схватке около Далинского перевала, происшедшей накануне пе­рехода нашего в наступление, убит был, по словам сэра Гамиль­тона, «русский штабной офицер», на теле которого японцы нашли «подробные приказы Куропаткина, предписывавшие Штакельбергу обойти правое японское крыло и двигаться прямо на Ляоян». Куроки, в руки которого попали эти бумаги, сейчас же сообщил их содержание маршалу Ойяме. Последний первоначально отнесся было к ним скептически, однако, когда ему было дополнительно сооб­щено, со слов «надежного шпиона», что значительные русские отря­ды перешли р. Хунхе 4-го и 5-го октября н. ст. (21-го и 22-го сен­тября ст. ст.), и что большая колонна движется от Фушуна прямо на юг, он понял опасность и 8-го октября н. с. (27-го сентября ст. ст.) отдал, как рассказывает сэр Гамильтон, строжайший боевой приказ, какой когда-либо отдавался такой большой армии: Армии должны, по возможности, стараться сосредоточить свои силы на своих позициях и быть готовыми к контратаке, как только пред­ставится удобный случай» ¹.

¹)   Сэр Ян Гамильтон. — Записная книжка штабного офицера во время Рус.-Япон. войны. Перев. с англ. Изд. В. Березовского, т. П. стр. 152—155.

В ожидании этого случая японские армии заняли следующее положение: Куроки двумя резервными бригадами занял перевалы на пути от Фушуна к Бенсиху; 2-я дивизия заняла Тумынлинский перевал; гвардейская и 12-я — стали на позициях восточнее Янтайских копей, а три резервные бригады — южнее их; южнее тех же копей сосре­доточилась армия Нодзу (3 дивизии и 1 резервн. бригада), а южнее д. Янтай — армия Оку (3 дивизии и 3 рез. бригады). Кавалерийский отряд ген. Акиямы, прозванного «японским Мищенко» (7 полков, 3 бата­реи и 1 полк пехоты), прикрывал левый фланг. Таким образом, против нашей армии, напоминавшей в своем наступлении руку с растопыренными пальцами, Ойяма собрал свои войска в кулак. Со-брал — и ждал, когда в развитии своего наступления русские колонны и отряды разойдутся радиусами по фронту шириною до 50 верст и тем сведут к нулю свой численный дотоле перевес.

Наше наступление началось 21-го сентября. Первым выступил Восточный отряд, которому предстоял более дальний и кружный путь — в обход правого фланга японцев. Он двинулся тремя ко­лоннами: правая (1-й Сиб. корп. и часть 2-го Сиб. корп.) шла на Баньяпузу; средняя (3-й Сиб. корп.) — на Каотайцзы и левая (ка-валерия ген. Ренненкампфа и пехот. дивизия ген. Экка) — на Бенсиху.

На следующий день, 22-го сентября, двумя колоннами двинулся на юг и Западный отряд; правая колонна (17-й арм. корп.) шла западнее линии ж. дороги, левая (10-й корпус) — восточнее её. /138/

Наступление развивалось медленно и велось неэнергично. Уже 23-го сентября вечером войска Западного отряда были остановлены к-щим армией на р. Шахе и вместо демонстративных атак неприятеля, долженствовавших отвлечь его внимание и силы от нашего Восточного отряда, они два дня занимались укреплением своих позиций. Это после горделивого-то заявления, что «настало время под­чинить японцев нашей воле»! Между тем противник, еще не уяснивший себе плана наших действий и до некоторой степени застиг­нутый нашим наступлением врасплох, отступал по всему фронту перед нашими войсками, не оказывая нигде упорного сопротивления. Однако, это обстоятельство не только не вдохновило ген. Куропат­кина на более энергичное и смелое ведение операции, но, напротив, как раз в это время у него возникло опасение, как бы японцы не прорвали нашего стратегического фронта между Западной и Во­сточной группами войск.

Считая наличность конного отряда ген. Мищенко с приданной ему бригадой пехоты (из состава 10-го корпуса) недостаточно на­дежной связью между ними, к-щий армией, чтобы парализовать воз­можность этого прорыва, выдвинул из общего резерва 4-й Сиб. кор­пус и образовал из него вместе с отрядом ген. Мищенко и бри­гадой ген. Мау среднюю группу. Таким образом, в самом начале операции, в первоначальные её расчеты внесено было суще­ственное изменение, сразу же сократившее вдвое силы общего резерва армии, долженствовавшего парализировать случайности и в решительный момент, на решительном пункте поля сражения, усилить боевую часть.

Между тем средняя колонна Восточного отряда, достигнув дер. Каотайцзы, неожиданно уперлась здесь в стену, о которую затем разбились все её усилия продвинуться далее. Это была вер­шина Ляотхелаза, прозванная потом солдатами «Проклятой сопкой» и не обозначенная на картах, розданных войскам для насту­пления ¹.

¹)  Автор, находившийся в период описываемого наступления при войсках 3-го Сиб. корпуса, лично испытал достоинства этой карты, которая никак не могла служить верным и достаточным путеводителем.

Занятая 9-й ротой и охотничьей командой 24-го вост.-сиб. стр. полка она не была оценена по достоинству штабом 3-го Сиб. кор­пуса, и потому обладание ей не было своевременно закреплено за нами. Японцы двумя б- нами сбили 26-го сентября с Ляотхелазы нашу роту и охотн. команду, прочно ее заняли целой бригадою с горными пушками и пулеметами, усилили её природные оборонительные свойства окопами — и в следующие дни отразили с неё и её отрогов все атаки 3-го Сиб. корпуса.

Этот именно момент, когда здесь остановлено было обходное /139/ движение нашего Восточного отряда, Ойяма и признал «удобным случаем для производства контратаки».

Вечером того же дня, 27-го сентября, когда отдан был Ойямой вышеприведенный лаконический приказ, японцы перешли в наступление. В то время, как Куроки сдерживал натиск Восточного отряда и парировал его обходное движение, армии Оку и Нодзу обрушились на нашу Западную группу войск, в свою очередь пытаясь охватить наш правый фланг. К концу дня 28-го сентября им удалось зайти левым флангом уже почти на 45⁰. В последующие дни, 29-го и 30-го сентября, японцы продолжают этот охват. И мы от наступления переходим к обороне. Ойяма снова овладевает инициативой действий. Восточный отряд отказывается от дальнейших попыток обойти правый фланг и 30-го сентября отходит назад, утрачивая даже соприкосновение с противником. После ряда упорных боев, потеряв 46 орудий, и Западный отряд 29 сентября отходит на намеченную для него уже ранее позицию на р. Шахе. Впереди остался только центр наш, усиленный частями 1-го арм. корпуса, взятыми из резерва.

Японцы продолжают энергичные атаки и утром 1-го октября прорывают фронт 10-го арм. корпуса. Дело принимает для нас совершенно критический оборот. Для спасения его к-ший армией берет из центра 22-ю пехотн. дивизию (из состава 1-го арм. корп.) и лично вводит ее в дело. Энергичной атакой дивизия выбивает японцев из занятых ими позиций, восстанавливает фронт 10-го корпуса и затем отходит на линию Шахе, куда уже отошли войска центра. Верстах в 5 — 6 впереди всей армии, на Яншутэнских высотах, остается лишь 37-я пех. дивизия (того же 1-го арм. корп.), до которой приказание об отходе назад случайно не дошло. Япон­цы замечают это, быстро сосредоточивают к фронту нашей оди­нокой дивизии три своих дивизии из армии Нодзу, выставляют против правого её фланга 24 орудия, а против левого — 48 и стреми­тельно ее атакуют, громя с фронта остальной своей артиллерией. Дивизия держится стойко. Около 1 ч. дня доходит, наконец, и до неё приказ об отступлении. Но выполнить его теперь уже нет возможности: отходить под натиском трех японских дивизий, охватывающих фланги, равносильно гибели всей дивизии. Решено ждать сумерек и отступать под их покровом. Но нет уже сил их дождаться. Около 3-х часов дня угроза охвата превращается для злополучной дивизии в опасность быть окончательно окруженной. К тому же отряд ген. Мищенко, единственно поддерживавший дотоле дивизии и охранявший её левый фланг, будучи не в силах более держаться, также отходит. Тогда только 37-я дивизия решается очистить Яншутэнские высоты и начать отступление. Занимая последовательно три арьергардные позиции, пробиваясь под конец штыками, дивизия к ночи 1-го октября отошла к Эрдагоу, потеряв /140/ в этот день из 7800 ч. н. чин. — 4000 чел. и из 200 офицеров — 120 чел. День 2-го октября прошел в артиллерийской перестрелке. В то время, как на Восточном фронте соприкосновение сторон было очень слабое, на Западном — они стояли одна против другой на расстоянии орудийного выстрела, а в некоторых пунктах — вплотную, «до штыков».

Эта близость была, конечно, соблазнительна для деятельных японских начальников — и ночью на 3-е октября японцам удалось сбить два полка 22-й пех. дивизии с занятой ими на левом берегу Шахе, между дер. Сандепу и дер. Сахетун, т. н. «сопки с деревом». Потеря этой высоты, командовавшей нашей позицией на пра-вом берегу, очень ухудшала наше положение. Решено было во что бы ни стало взять ее обратно. Для этого к-щий армией к вечеру 3-го октября собрал отряд силой в 25 б-нов (22-я пех. дивизия, 19-й, 20-й и 36-й вост.-сиб. стр. полки), под начальством ген.-м. Путилова, который к утру 4-го октября и овладел этой сопкой после отчаянного рукопашного боя. При этом впервые в эту кампанию нами были взяты японские орудия, числом 11-ть, 1 пулемет и много зарядных ящиков.

Этим эпизодом собственно и закончилось многодневное сражение на Шахе. Ген. Куропаткин собирался, было, 5-го октября возобновить, наконец, наступление, откладывавшееся им со дня на день. Но донесения о сильном утомлении войск и о недостатках в боевых припасах заставили его еще раз отказаться от этого наме-рения. Ойяма также считал сражение законченным; его войска также сильно нуждались в отдыхе и укомплектовании ¹. И потому обе стороны энергично занялись укреплением занятых ими по­зиций.

¹) В боях на Шахе и мы и японцы потеряли почти поровну, — почти по 59 тыс. чел.

К причинам «нерешительного исхода» боев на Шахе ген.-ад. Куропаткин относит:

1)                Недостаточно искусное распоряжение начальником Восточного отряда (ген. бар. Штакельбергом)  большими предоставленными ему силами, которые давали ему над противником, как впоследствии выяснилось, почти тройное превосходство в силах.

2)   Отсутствие твердого руководства боем со стороны начальствующих лиц Западного отряда.

3)   Неудачные действия и малую энергию командира 19-го арм. корпуса.

4)   Неудачные действия начальника 31-й пех. дивизии, несколько раз без нужды отводившего назад находившуюся под его непосредственным начальством бригаду 31-й пех. дивизии.

5)   Недостаточную стойкость некоторых частей войск.

6)   Разрозненные действия 5-го Сиб. корпуса, протянутого на правый фланг Западного отряда. /141/

Обвиняя, таким образом, в неудачном исходе наступления войска и, главным образом, подчиненных ему генералов, ген. Куропаткин оговаривается, что «старшие начальствующие лица — ген. Штакельберг и ген. Бильдерлинг, получая лишь задачи, распоря­жались совершенно самостоятельно».

Иначе объясняет нерешительный исход этого сражения прус­ский генер. штаб, усердно и объективно изучающий Русско-Япон­скую войну. По его мнению, с русской стороны, управление боем может служить лишь отрицательным примером. Нерешительность русского главнокомандующего всего ярче об­наруживается в его распоряжении резервами. Всюду его преследует, неудача так как он решается ввести их в бой сразу. Едва он успевает отдать приказание, как немедленно его возвращает назад или отменяет. Кульминационный пункт в этом отношении представляет директива, данная в ночь с 26-го на 27-е сентября 6 Сибирскому корпусу, поддержать Западный отряд, и заканчивающаяся следующими роковыми словами: «Помните только, что вы мой стратегический резерв». Все приказания были чересчур подробны и мелочны.

В противоположность русским, японские начальники проявляют такую са­мостоятельность и так не боятся ответственности, что их главнокомандующий может ограничиваться короткими, точными, прямо лаконическими приказаниями. Ойяма все время сохраняет инициативу в своих руках и не поддается воле противника. А между тем распоряжения его не всегда можно признать пра­вильными.

И в этом сражении мы встречаемся с прорывом неприятельского фронта — новым доказательством неверности теории, утверждающей, что это при современном вооружении невозможно. Если прорыв не имел роковых последствий для русских, то это объясняется изолированностью отдельных боевых участков, слабостью резервов у малочисленных японцев и замечавшимся по временам и у них ослаблением энергии.

Сражение, в конце концов, прекратилось вследствие обессиления обеих сторон, что особенно заслуживает внимания при той высокой степени энергии и упорства на стороне японцев и упорства и храбрости русских. Но у японцев эти качества были соединены с методикой, напоминающей способ ведения войны Веллингтона. Они не привыкли быстро использовать свой успех. Каждый успех, каждую захваченную полосу земли они закрепили за собой восстановлением по­рядка и лопатой. Этим они гарантировали себя от контр-ударов, но зато упускали случай использования достигнутых результатов. Здесь же, конечно, сказывалось и то, что они атаковали со значительно меньшими, чем у русских, силами ¹.

¹) Цитирую по  передаче содержания труда прус. ген. штаба, сделанной в «Рус. Инвалиде» (1909 г. №№ 261 и 262).

Тем более, стало быть, приходится пожалеть, что «управление русскими войсками недоставало энергии, и, если и можно здесь гово­рить о «методе, то «в самом худшем смысле слова».

В своем «неизменном оптимизме», как характеризует прусский ген. штаб настроение ген. Куропаткина, последний находит, что «переход наш в наступление, произведенный хотя и недоста­точными: сравнительно с японскими, силами, выдвинувший общий /142/ фронт наших позиций на 20 верст от Мукдена, значительно улучшил наше стратегическое положение и дал нам выиграть вре­мя в 4½ месяца».

Иначе оценивал результаты нашего наступления ген.-ад. Алексеев. Он находил, что, потеряв около 45 тыс. человек и про­двинувшись вперед на несколько верст, мы заняли позицию менее выгодную, чем занимали раньше; японцы же, вызванные нами к переходу в наступление, создали еще новый ряд укреплений на пути к Ляояну, чем затруднили наши будущие действия. А главное, Манчжурская армия не приблизилась ни на йоту к достижению сво­ей цели, — к выручке П.-Артура.

10 октября 1904 г. эта рознь во взглядах на положение армии двух её вождей окончились: ген.-ад. Алексеев, неоднократно и на­стойчиво просивший об увольнении его с поста гл-щего, освобожден был от обязанностей такового. Они были возложены на г.-ад. Куропаткина, который, получив теперь «полную мощь власти, мог, наконец, показать, на что он способен, без помехи и сторонних влияний. Но он не торопился этого сделать.

На театре войны наступило томительное, тяготившее всех за­тишье, нарушавшееся только, в сущности —бесцельной, артиллерийской и ружейной перестрелкой да действиями отдельных батальонов и охотничьих команд. Войска рыли в полумерзлой земле окопы и батареи да строили себе землянки, в которых жили, как троглодиты, похожие на них и своим безобразным внешним видом; в бесформенных грязных полушубках, китайских халатах и куртках, в свалявшихся и пропитавшихся пылью папахах, рассадниках насекомых, и кто — в валенках, кто – в порыжелых, ссохшихся сапогах, кто — в раздобытой случайно китайской обуви.

Снабжение войск теплой одеждой было, по-видимому, одной из главных забот в это время ген. Куропаткина. Но дело налажи­валось плохо. Вагоны с полушубками месяцами шли из Киева, Москвы, Казани, и в ожидании их скупались пестрые китайские куртки, не защищавшие ни ног, ни горла.

Сильнее всего ощущался армией недостаток в теплой обуви. Было почти нормальным явлением, что на роту в 140 - 150 чело­век имелось только 25 — 35 пар валенок, которые и переходили с ног на ноги людей, посылавшихся или на сторожевую службу или в охотничий поиск против японцев.

И чем дальше шло время в этом бездействии, тем сильнее росли деморализация армии, упадок её духа и дисциплины. Одурев от двухмесячного сиденья в полутемных, дымных землянках норах, истомившись однообразием жизни и тяжелыми земляными работами, солдаты уходили с позиций в тыл, бродили по унылой равнине между Шахе и Хунхе, забирались в уцелевшие кое-где китайские деревни и пробирались даже за Мукден. Для /143/ ловли этих дезертиров и мародеров на этапах были сформирова­ны из казаков особые команды, прозванные «гаолянными», которые должны были осматривать окрестности, задерживать и возвра­щать их в полки.

А между тем еще совсем недавно те же люди бежали из Харбина на передовые позиции. Бежали в буквальном смысле слова, томясь бездействием в тылу и горя желанием подраться с японцами.

Теперь таких «беглых» уже не было больше. Бездействие под­тачивало силы всех. Развилась карточная игра. Участились случаи растрат казенных денег. «Дружеские беседы» за стаканом вина все чаще стали кончаться ссорами. Книг не было. Газеты приносили запоздалые на месяц, полтора, новости — и новости невеселые. Письма, единственная связь армии с далекой родиной и близкими людьми, терялись и засылались Бог весть куда. Телеграф был завален работой и ответа на телеграммы надо было ждать неделями. Жизнь слагалась в какой-то сплошной серый тяжелый кошмар.

И в этом кошмаре самым мучительным призраком была судьба осажденного П.-Артура. Борющейся беспрерывно, он стоял в душе каждого мучительной укоризной.

В самом штабе гл-щего значительная часть офицеров генерального штаба сознавала необходимость и даже возможность после прибытия части подкреплений, атаковать японцев в ноябре или в первых числах декабря. Одним из них был даже представлен ген. Куропаткину особый доклад, в котором всесторонне разби­ралось существующее мнение, будто падение Артура не может ока­зать особо важного влияния на исход войны, и что мы будем счи­таться в данном случае только с моральными последствиями этой новой неудачи. Соглашаясь с этим, полковн. Линд доказывал, что эти моральные последствия будут очень значительны, так как с потерей Артура наша армия уже не будет видеть ясной цели для быстрых операций. Вместе с тем он доказывал, что простановка военных действий выгодна только для японцев, так как главная цель их — задержать нашу армию до падения Артура, когда они непременно притянут к маршалу Ойяме армию Ноги и, таким образом, усилятся еще тысяч на 50—60. Он говорил, наконец, что, не имея ни политических, ни стратегических причин для наступательной зимней кампании, японцы останутся в выжидательно-оборонительном положении до падения Артура или до весны. Пока силы японцев разделены, заключал он, пока дух их подавлен нескончаемой осадой Артура, они могут рассчитывать на решительный успех на севере — и в этом наша временная выгода.

Но все эти доводы не могли сломить колебаний ген. Куропаткина, особенно ярко проявившихся в вопросе о набеге нашей кон­ницы в тыл японской армии, — и наступление все откладывалось. /144/

Признавая положение крепости серьезным, вследствие малого запаса патронов к скорострельным орудиям и вероятности овладения японцами почти разрушенными фортами № II и № III, ген. Куропаткин в одном из своих донесений в Петербург, в половине ноября 1904 г. все-таки пытался утешить беспокоившихся за участь Артура тем соображением, что и после овладения японцами этими двумя фортами оборона может продолжаться с большим упорством на промежуточных позициях между главной (центральной) оградой и линией фортов. Он уверял, что «ружейных патронов достаточно, продовольственных запасов хватит еще на
пять месяцев».

Совершенно забывая, что Артур пережил все те сроки своего существования, которые ему назначались ранее, — ждали конца его сперва в июле, потом в августе, потом в октябре, — что всему бывает предел, и что судьба Артура возложена всецело на его ответственность, ген. Куропаткин продолжал утверждать, что участь Порт-Артура и впредь будет во многом зависеть от степени упорства войск. Эту мысль он иллюстрировал соображением, что «утомленных стрелков скоро будут сменять моряки, подобно тому, как это было в Севастополе».

Понимая, однако, что этим все-таки своих обязанностей относительно Артура не устранишь, ген. Куропаткин признавался, все-таки, что главная надежда отстоять Порт-Артур заключается в выручке его гарнизона войсками Манчжурской армией с суши и действиями 2-й Тихоокеанской эскадры с моря.

Оставляя пока в стороне этот последний фактор выручки Артура, посмотрим, как ген. Куропаткин смотрел на первый.

Признавая выручку Артура столь необходимой, что «важен каждый день», он сознавал, конечно, что для того, чтобы помочь осажденной крепости, надо прежде всего разбить три японские армии.

До сих пор соотношение наших и японских сил, по мнению ген. Куропаткина, не было, однако, таково, чтобы мы могли разбить их. По мере подхода подкреплений к нам, усиливались и японцы, — как новыми формированиями, так, в особенности, весьма быстрой присылкой значительных укомплектований, дававших возможность поддерживать в армии полный боевой состав. По имевшимся в половине ноября сведениям, предполагалось, что против нас действуют десять японских дивизий, в составе которых многие резервные бригады постепенно развернулись из 6 батальонного в 12 батальонный состав.

Таким образом, писал ген. Куроцаткин, японская дивизия по своему боевому составу сильнее большинства наших корпусов, ослабленных боями под Ляояном и на Шахе. Мы до сих пор далеко не окончили пополнение своих потерь под Ляояном, потери же наши на Шахе можно надеяться пополнить только в январе. В настоящее время мы все еще не имеем достаточного /145/ превосходства в силах для обеспечения успеха при переходе в наступление. С подходом всех частей 8-го арм. корпуса в двадцатых числах декабря получим не только превосходство над японцами в числе батальонов, но и некоторое превосходство в числе штыков».

Задавшись первоначально целью довести все роты армии до со­става не менее 150 штыков, ген. Куропаткин считал возможным уже в первых числах декабря достигнуть этой цели. К тому же времени он надеялся снабдить всю армию теплой одеждой.

«Несомненно, замечал он, что для нанесения японцам более верного поражения нашей армии было бы выгоднее пополниться почти до полного боевого состава и получить еще три стрелковых бригады и весь 16-й корпус, но силы могут сосредоточиться к Мукдену только в половине января. Поэтому, в целях более быстрой выручки Порт-Артура, я предпола­гаю уже в первых числах декабря, не дожидаясь даже стрелков, перейти в наступление. Риск большой, но оправдываемый положением Порт-Артура».

Откладывая движение на выручку Порт-Артура еще на месяц и называя это «более быстрой выручкой», ген. Куропаткин едва ли сознавал действительное положение Артура. На это указывает и неверная оценка им как бездействия противника, так и своего собственного положения. Вот, что он писал в том же донесении по этому поводу.

«Если в этот месячный срок японцы сами перейдут в наступление, то, отразив их, мы перейдем в наступление немедленно. Заняв позиции на Шахе, мы получили значительные выгоды, ибо даже, в случае неудачи, за нами находится сильно укрепленная Мукденская позиция, на которой мы можем остановить японцев до подхода к нам всех подкреплений. Мы расширили район для довольствия наших армий, охранили Мукден с его могилами от разрушения (!) и — что тоже весьма важно — прикрыли Фушунские каменноугольные копи, где собрано до пяти миллионов пудов угля. Ныне, в течение октября и ноября, до самых копей проложена ветка в 42 версты, и уголь уже поступает на железную дорогу. Кроме того, мы приступили к прокладке полевой желез­ной дороги от фушунской ветки по направлению к Далиаскому перевалу для облегчения довольствия войск восточной группы как ныне, так и особенно при наступлении вперед».

«Мы деятельно готовимся к переходу в наступление, — заключает Куропат­кин свое донесение, —подвигая вперед все необходимые нам запасы, организуя перевязочные средства, подготовляя средства для принятия до 50 тысяч раненых. Позиции наши укрепляются, проводятся большие колонные пути».

Предполагая, что японцы ранее овладения ими Порт-Артуром перейдут в наступление, ген. Куропаткин, очевидно, совершенно не придавал значения неоднократным сообщениям наших различных агентов, что японцы прежде всего и во что бы то ни стало хотят взять Порт-Артур, что овладение им (а не Мукденом с его могилами) есть дело национального самолюбия, национальной чести Японии. Иначе он понял бы, что центр тяжести войны лежит на Квантуне, что армия Ойямы есть только огромная ширма, прикрывающая /146/ осаду Артура, и что действия против Манчжурской армии до падения Артура — только грандиозная демонстрация. В результате этих заблуждений мы потеряли Артур как раз ко времени предположенного для его выручки наступления.

 

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Порт-Артур.

 

16-го сентября в П.-Артуре была получена депеша ген. Куропаткина, извещавшая об исход Ляоянского сражения. Хотя она и заканчивалась уверением, что, «несколько пополнив убыль в войсках и в артиллерийских запасах и усилившись первым корпусом», он, ген. Куропаткин, в начале сентября перейдет «в энергичное наступление», но этому новому обещанию «скорой», «силь­ной» и «энергической» выручки уже более не верили. По крайней мере, «душа» осажденной крепости — и на этот раз прибавим — её совесть, ген. Кондратенко уже через два дня после получения вышеупомянутой депеши, 18 сентября, написал ген. Стесселю следующее замечательное письмо:

«В настоящее время, пока П.-Артур держится, наши неудачи на других театрах войны нельзя еще считать особенно унизительными, но если к этим неудачам присоединится потеря П.-Артура и находящегося здесь флота, то в сущности кампания безвозвратно проиграна и наш военный неуспех принимает унизительные для нашего государственного достоинства размеры. Рассчитывать на своевременную выручку П.-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно. Единственным почетным выходом является заключение теперь, до падения П.-Артура, мирных условий, которые несомненно можно до падения П.-Артура, установить не унизительными для народного самолюбия. Очень вероятно, что Го­сударю доносят о событиях, освещая их несколько в разрез с действитель­ностью. Истинное, правдивое верноподданническое донесение, может быть, устра­нит большую беду от нашей родины. Посему, как высший представитель здесь государственной власти и лицо, облеченное царским доверием, не признаете ли вы возможным шифрованной телеграммой на Высочайшее Имя донести об истинном положении дела здесь, на Дальнем Востоке. Настоящее письмо мое и на­писано только в виду постоянного сердечного отношения вашего ко мне и моей глубокой уверенности в необходимость такого шага для блага России».

Этим письмом ген. Кондратенко обнаружил не только большое гражданское мужество и большой государственный ум, широко и смело охватывавший события, но и почти пророческую прозор­ливость.                                .

Накануне боев на Шахе, он писал в П.-Артуре, что «наш военный неуспех принимает унизительные размеры.» И, действи­тельно, неудачный исход нашей попытки перейти в наступление был несомненно унизительнее нашего победоносного, отступления от Ляояна. А затем размер и унизительный характер наших /147/ неудач все прогрессирует: капитуляция П.-Артура, мукденсий погром и «Цусима» со сдачей в плен эскадры Небогатова. В неясных, смутных образах, быть может, все это уже носилось пред духовным взором Кондратенко, но они недоступны были прозрению Стесселя, человека совсем иного склада, иного духа. Последний сказал Кондратенко по поводу его письма, что писать Го­сударю не может. Тогда для Кондратенко осталось лишь дороже продать свою жизнь и заставить японцев дороже купить обладание крепостью.

25-го сентября он обратился к войскам сухопутной обороны крепости со следующим приказом:

«Прошу Начальников участков обратить внимание ротных командиров и разъяснить нижним чинам, что упорная оборона крепости, не щадя свой жизни, вызывается не только долгом присяги, но весьма важным государственным значением П.-Артура, как местопребывания Наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке.

«Упорная оборона, до последней капли крови, без всякой даже мысли о возможности сдачи в плен, вызывается сверх того тем, что японцы, предпо­читая сами смерть сдаче в плен, вне всякого сомнения произведут в случае успеха общее истребление, не обращая ни малейшего внимания ни на Красный Крест, ни на раны, ни на пол и возраст, как это было ими сделано в 1895 при взятии Артура.

«Подтверждением изложенного может служить постоянная стрельба их по нашим санитарам и добивание наших раненых, случай которого имел место даже 22-го сего сентября при временном занятии Сигнальной горы.

«Вследствие весьма важного значения Порт-Артура, не только Государь и вся наша Родина с напряженным вниманием следят за ходом обороны, но и весь мир заинтересован ей, а потому положим все наши силы и нашу жизнь, чтобы оправдать доверие нашего обожаемого Государя и достойно поддержать славу Русского оружия на Дальнем Востоке».

Внушить гарнизону мысль об упорной обороне крепости — «до последней капли крови» — было уже психологической необходимостью, ясно сознанной ген. Кондратенко. Гарнизон жил и дрался с мыслью о выручке. Ею бредили во сне и галлюцинировали на яву. Одни - ясно видели в море множество кораблей и уверяли товарищей, что «это — эскадра Рожественского»; другие — слышали гром пушек позади японских позиций и уверяли, что «это — Куропаткин пробивает себе дорогу к Артуру». Известие, что Манчжурская армия отступила от Ляояна к Мукдену не могло, конечно, не стать достоянием молвы — об этом могли позаботиться и сами японцы путем подметных писем — и упадок духа, который оно могло про­извести, надо было предупредить и парализовать.                                .

События показывали, что хотя неудача августовского штурма и побудила японцев перейти к постепенной правильной инженерной атаке Артура, но искушение — ускорить ход событий штурмом было велико, да этого требовало и общественное мнение Японии. Поэтому гарнизону надлежало проявить большую выдержку в инженерной /148/ борьбе с осаждающим врагом и мужественную стойкость против его атак и бомбардировок.

Вторая половина августа прошла для него в организационной работе: спешно укреплялась вторая оборонительная линия; Китайская стена, на которую постепенно перемещался центр обороны, уси­ливалась траверсами, утолщалась, обстраивалась блиндажами; артиллерия исправляла материальную часть и пополняла боевые запасы и личный состав; кое-где ставились новые батареи; перепутавшиеся в горячке отбития штурма части приводились в порядок и переме­щались с одного участка на другой; в виду близости противника, находившегося в 300 шагах, это можно было делать только по ночам; формировался новый «Комендантский» резерв, так как 4-я в.-сиб. стр. дивизия, составлявшая крепостной резерв во время штурма, вся влилась в боевую линию; наконец, организовывалось более стройное управление обороной Восточного фронта, во главе которой, за болезнью ген. Горбатовского, временно стал ген. Наденин. Наша тактика в это время свелась к следующему: борьба крепостной артиллерии с осадными батареями противника; ночью вылазки по всему фронту небольшими командами охотников, и хотя редкая, но постоянная бомбардировка занятых японцами редутов 1-го и 2-го, не позволявшая им на них утвердиться. Затем, про­тив редутов поведена была и минная война. Хотя минными хода­ми мы и не дошли до противника, но все же минные работы при­несли пользу в том смысле, что показали противнику готовность гарнизона к активной обороне.

На Северном и Западном фронтах крепости также шла в это время созидательная работа.

Что же делали в это время японцы?

После неудачного штурма японская артиллерия яростно бомбарди­ровала порт и город. Растерянность и усталость японцев в пер­вые дни после штурма сказалась в том, что они оставили незанятым участок Китайской стены, между редутами, и он в течение нескольких дней был нейтральным.

Шесть дней не предпринимали японцы активных действий.

Наконец, около 20-го августа из крепости заметили в некоторых местах желтенькие полоски, которые оказались частицами 1-ой японской параллели. Затем японские траншеи появились в двух пунктах: против Водопроводного редута и против форта № II.

Затем противник сапой продвинулся к востоку от форта II-го, — против Куропаткинского люнета и бат. Б, и здесь почему-то закончил свои сапные работы.

Вообще, в этот период осады японцы не проявляют еще ни большой правильности в ведении инженерной атаки, ни большой энергии её. Они, видимо, не потеряли еще надежды покончить с /149/ крепостью одним ударом — и ровно через месяц после первого штурма, 6-го сентября, атакуют открытой силой на Северном фронте — Кумирнинский и Водопроводный редуты, а на Западном — Высо­кую и Длинную горы.

Под прикрытием страшного огня своей осадной артиллерии, япон­цы подкатили к Водопроводному редуту горное орудие и с дистанции в 100 шагов начали его громить, разбивая блиндажи, коверкая пулеметы, срывая бруствер ¹. Около 8 ч. веч. они заняли передний фас редута и поставили на нем пулемет. Шесть раз гарнизон его бросался в атаку, но безуспешно: чтобы дойти до противника, им приходилось под огнем этого пулемета проходить сначала че­рез ворота, а потом по открытому месту внутренней площадки. В полночь мы занимали уже лишь кусочек заднего фаса редута, — причем все контратаки по-прежнему были бесплодны, — и в 3 ч. 47 м. ночи ген. Кондратенко приказал очистить Водопроводный редут. Узнав об этом утром 7-го сентября, гарнизон Кумирнинского редута, видя надвигающиеся на него штурмовые колонны японцев, — отступил.

¹) Н-к штаба отряда обороны Восточ. фронта, ген. шт. кап. Степанов, наблюдая атаку Водопров. редута, высчитал, что над ним в течение одной минуты — разрывалось от 10 до 14 снарядов, из коих 3—4 давали при раз­рыве черный дым, т.е. были снаряжены мелинитом. Вечером ему пришлось видеть защитников редута, отравленных ядовитыми газами в состоянии почти столбняка. (См. «Рус.-Япон. война на суше и на море». Изд. В. Березовского; вып. VII. «Порт-Артур», составили Ф. В. Степанов и В. А. Апушкин).

Одновременно с открытием огня против Водопроводного и Кумирнинского редутов, японцы, в 5 ч. веч. 6-го сентября, нача­ли обстреливать Высокую гору, лежащую к с.-востоку от неё Длинную гору и расположенные далее к востоку форты № IV и V и укрепл. 5-е. На Высокой к этому времени было 4 — 5 рот 5-го в.-сиб. стр. полка, две — три 6" пушки в 120 пуд., полевая и мелкая скорострельная артиллерия. Главным руководителем её обо­роны был командир 5-го полка, полк. Третьяков.

Под прикрытием своего огня противник 6-го же сентября атаковал Длинную гору, но взять ее удалось ему лишь к полудню 7-го числа. Тогда положение на Высокой горе стало весьма затруднительным, так как Длинная командует над Высокой и с неё можно обстреливать тыл последней. В течение дня 7-го сентября обе стороны сходились на Высокой почти на дистанцию штыка. Их разделяла только стена трупов, через которую они перебрасыва­лись бомбочками. В полночь японцы атаковали левый фланг Вы­сокой, но были снова отбиты — и с большим уроном. Атаки про­должались всю ночь, весь следующий день 8-го сентября и опять всю ночь на 9-е число. Японцы, видимо, не жалели жертв для овладения Высокой, направив на нее целую дивизию и несколько /150/ резервных бригад.¹ Но Высокая оборонялась отчаянно и доблест­но — и стойкостью наших войск была спасена.

¹) Нами введено было для поддержки гарнизона Высокой всего 28 рот.

Утром 9-го сентября взводу скорострельной артиллерии удалось скрытно занять позицию так, что явилась возможность обстреливать с тыла б-ны японской пехоты, собранные у подошвы Высокой горы для новой атаки её. Эффект огня этого взвода был поразитель­ный: целая бригада бросилась бежать, бросая в панике ружья и устилая трупами свой путь. Паника распространилась по всей линии атаки. Под влиянием её японцы очистили уже занятые ими окопы и блиндажи, оставив в них 2 пулемета и 1 орудие. Вечером они попытались было атаковать Высокую, но силы их были надорваны и мы легко отбили их атаку ¹. Ею и закончился сентябрьский штурм, стоивший нам убитыми: 11 офицеров и 457 н.ч. и ранеными 36 оф. и 2132 н. ч.; по сведениям, полученным от китайцев, японцы потеряли с 6-го по 10-е сентября от 15 до 20 тыс. человек.

¹)    О настроении японцев можно судить по следующим строкам письма, найденного на убитом под Высокой японце: — «служба под Артуром тяжела, гоняют с одного места на другое, работы по горло, а успехов не видно; третий день берем какую-то горку и не можем взять, — из полка более половины выбыло, офицеров совсем нет».

Потерпев новую неудачу, японцы опять с остервенением при­нялись за бомбардировку. Центр тяжести осады они перенесли те­перь на Восточный фронт против фортов №№ II и III и укр. 3. На Западном фронте, —против Высокой, — японцы притихли, ведя работы только со стороны Длинной горы, да и те приостановили в 600 шагах. На Северном фронте — мы по-прежнему углуб­лялись в землю, а неприятель понемногу подвигался к нам тран­шеями.

В ночь на 15 сентября японцы заложили перед фортом № III окоп, который в течение 11-ти суток переходил из рук в руки и только 26-го числа окончательно остался за японцами.

17 сентября они начали обстреливать крепость из 11-дм. гаубиц. Эффект от разрыва снарядов этого калибра (20 пуд.) был ужасный, подобный взрыву порохового погреба. Никакие сооружения не могли противостоять этим снарядам.

В ночь на 22 сентября, японцы атаковали Сигнальную горку, впереди нашего правого фланга, и заняли ее, но утром, при помощи крепостной артиллерии, были сбиты, и Сигнальная горка осталась за нами до конца осады ¹.

¹)                При обратном занятии окопов обнаружилось, что японцы добивают наших раненых, о чем и упомянул   ген. Кондратенко в приказе по войскам сухопутной обороны от 25 сентября, за № 86.

В ночь на 24 сентября, т. е. через 2½ мес. от начала осады японцы вошли в мертвое пространство форта № II и с «этого момента /151/ надо считать, что гласис форта находился уже не в наших руках».

В ночь на 29 сентября японцы захватили неустроенные нами тыловые окопы укр. 3-го. Подоспевший вовремя начальник участка, подполк. Сайчук с ротой моряков, бывшей у него в резерве, выбил японцев, но только после троекратной штыковой работы. Однако, пользуясь темнотой, они засели в овраге, левее нашего расположения, и укрепились.

3 октября, днем, противник сильно обстрелял из 11-дм. гаубиц капонир № 3, гарнизон его не выдержал и отошел, но получил приказание вернуться. После нескольких контратак половина капонира была вновь занята нами, в другой же остались японцы. Такое положение сохранилось до 13 октября.

6 октября нами на гласисе форта II впервые были услышаны плотничные работы противника; с нашей стороны устраивался крытый ход к форту и ставились во рву проволочные заграждения. В ночь на 8 октября с форта № II произведена была вылазка, выяснив­шая, что японцы идут под форт двумя минными галереями.  Так прошел месяц со дня окончания второго штурма кре­пости — и вот японцы снова делают попытку взять ее открытой силой. На этот раз они предпосылают штурму тщательную, 4-х дневную артиллерийскую и инженерную подготовку его.

С утра 13 - го октября японская артиллерия громит форт № II — 11" бомбами, а батарею Б — 6" бомбами. Затем огонь распро­страняется на форт № III, укрепление 3-е и Заредутную батарею.

Этим огнем противник нанес нам значительный материальный вред, а главное — надломил моральные силы защитников, вследствие чего, при первом же стремительном натиске японцев, они почти везде оставили свои окопы.

Ночью, несмотря на наши контратаки, японцы утвердились в капонире 3-м, на гласисе форта № III и в окопах впереди укр. 3-го. Вход во рвы оказался в их руках — и они могли приступить к штурму укреплений, но этого им казалось еще мало. Неудачи двух штурмов, стоившие очень дорого, научили их считаться с добле­стью гарнизона и быть осторожнее. Продолжая непрерывно бомбар­дировку укреплений, японцы утром 15-го октября взрывами сделали отверстие в стене капонира форта № II и проникли в него. Бу­дучи выбиты оттуда, они в ту же ночь двумя взрывами обвалили потолок и стену капонира форта № II, образовав обвал, по кото­рому можно было спускаться рядами по 2—3 человека. Наши попытки в ночь на 16-е октября овладеть окопами впереди форта III и укр. 3 не увенчались успехом. Зато японцам удалось подвезти за ночь на ближнюю дистанцию к укреплениям от батареи В до Курганной батареи 16 горных орудий и на рассвете 17-го октября подорвать правый капонир форта № III. /152/

Этим подготовка к штурму и была закончена. В 11½ часов утра японцы открыли шрапнельный огонь; в 11 ч. 50 м. они повели наступление на Куропаткинский люнет и бат. Б и в 12 ч. 45 м. дня спустили лестницы во рвы фортов II и III. Через 5 минут на бруствере бат. Б. мелькнул было японский флаг, но сейчас же был сбит, а в 1 ч. дня защитники батареи и вовсе грудью опрокинули ворвавшегося на нее врага. В то же время японцы пошли на штурм форта III, а несколько позднее и на укр. 3-е. Встреченные страшным перекрестным огнем, они, как шальные, бросились назад. Но, оправившись, вторично атаковали укр. 3-е. Момент ока­зался благоприятным: от разрыва снаряда на укреплении произошел пожар, загорелись наши заряды, стали рваться сложенные тут же бомбочки и снаряды — и японцам удалось занять неполный фас бруствера. Форт II, капонир 2-й и Куропаткинский люнет также были заняты японцами, но через полчаса их оттуда выбили; а затем было взято нами обратно и укрепление 3-е. Однако японцы все-таки успели утвердиться на его гласисе.

В этот день штурм не повторился, но ночь на 18 октября прошла в усиленной артиллерийской и ружейной перестрелке; япон­цы, очевидно, хотели помешать огнем нашим работам по уборке раненых и починке разрушенных укреплений. Неудача, испытанная японцами 17-го октября, видимо, подорвала их энергию, и они, не желая зарываться, ограничили 18-го числа свои действия штурмом форта II. Но и он окончился неудачей. Японцам удалось занять лишь совершенно разрушенный капонир 2-й. С потерей его форты II и III остались связанными лишь Китайской стенкой; редуты №№ I и 2, капониры №№ 2 и 3 были уже в руках противника.

Крепость уцелела в третий раз, хотя спасение и было куплено довольно дорогой ценой: мы потеряли убитыми, ранеными и без вести пропавшими 85 офицеров и 4430 н.ч.

Таяла численность гарнизона, слабели его физические силы, изнуряемые беспрерывной работой и поддерживаемые уже кониной, а духу его одно за другим посылались тяжелые испытания.

Пришло известие, что наступление Манчжурской армии окончилось неудачей и что Балтийская эскадра еще далеко. Главнокомандующий (ген.-ад. Куропаткин) по-прежнему лишь надеялся «с прибытием подходящих подкреплений, атаковать противника и двинуться вперед, будучи уверен, что геройские войска Артура еще держатся» ¹.

¹) Депеша ген. Сахарова от 19 октября 1904 г.

И они еще раз оправдали эту уверенность. После неудачных отдельных попыток укрепиться на форту II-м — 6 ноября, захватив форт III-й — 7-го ноября, Куропаткинский люнет и батарею Б — 10-го ноября, японцы 13-го ноября отважились на новый штурм. /153/

Неприятельская артиллерия с утра стала громить Восточный фронт, от Курганной бат. до бат. А., причем Курганная, укр. 3-е, форт III, бат. Б и Куропаткинский люнет подверглись особенно сильному обстрелу. — В 11½ ч. японцы примкнули штыки и ровно в пол­день одновременно по всей линии бросились на штурм. Всюду они были встречены огнем нашей пехоты и артиллерии. «Произошло что-то, не поддающееся описанию —рассказывает участник событий этого дня. — Артиллерия ревела; неприятельская стреляла по резервам, горжам укреплений и по 2-й линии обороны; наша — отражала штурм на близком расстоянии. Все заволокло туманом дыма и поднятой снарядами земли».

Пять раз пытались японцы ворваться на форт II-й, но безуспешно. Каждый раз их встречали сильным орудийным и ружейным огнем, а потом пришлось пустить в дело мелинитовые шашки, бомбы и шаровые мины, произведшие между японцами па­нику.

Также несколько раз противник бросался на Куропаткинский люнет и батарею Б. До люнета ему даже дойти не удавалось, а окоп впереди батареи Б, хотя и был им первоначально захвачен, но к вечеру очищен. Бой за него был особенно горяч: было пущено в ход все. Когда не стало патронов, ручных гранат и пироксилиновых шашек, обе стороны стали бросаться ка­мнями, кирками, лопатами, обломками ружей. В конце концов мы выбили японцев и из этого окопа. Но под покровом темноты им удалось подкрасться к Курганной батареи, ворваться на нее и овладеть орудиями. На помощь малочисленному гарнизону подоспели работавшие вблизи роты. Они штыками выбили японцев с бата­реи, но те залегли за бруствером её и стали бросать мелинитовые шашки. Прогнать их оттуда было делом трудным. Дали знать начальнику обороны фронта, ген. Горбатовскому, который немедленно вызвал очередную полуроту резерва и приказал ей: — «бегом, на Курганную». Полурота (всего 45 чел.) исполнила приказ в точно­сти: бегом добежала до Курганной и с криком «ура» бросилась перед ней в овраг, как потом оказалось — в тыл японцам. Темнота, внезапность атаки, громовое «ура» сыграли свою роль; япон­цы, полагая, что их атакует не 45 чел., а в десять раз больше, в панике бросились бежать. Четвертый штурм Артура был от­бит повсюду.

Стойкая оборона укреплений Восточного фронта побудила япон­цев попытать счастья снова на Западном фронте. Чтобы замаски­ровать этот перенос действий, противник в течение всего 14-го ноября усиленно обстреливал Восточный фронт и делал вид, что хочет повторить атаку форта III-го и укрепления 3-го. В то же время он усиленно бомбардировал Высокую и Плоскую горы. В течение целой недели жестокие бомбардировки сменялись отчаянными /154/ штурмами. Особенно яростно лезли японцы на Высокую гору, важность обладания которой обе стороны отлично понимали. Гора переходила из рук в руки беспрерывно. Роты стрелков, матросов, дружинников, даже госпитальных служителей шли одна за другой на вершину Высокой —и не возвращались назад. Священ­ники и иеромонахи служили в окопах молебны, обходили войска, призывая на них помощь Всевышнего и воодушевляя их на продолжение упорной обороны ¹.

¹)    То были священники:   5-го вост. сиб. стр. п. о. Василий Слювин и 27-го полка о. Анатолий Мшанецкий, иеромонахи: брон. «Победа» — о. Никодим и крейсера «Баян» — о. Анатолий.

Вот как характеризует бои за Высокую объективный наблю­датель их, английский военный корреспондент при японской армии, Эллис Ашмед Бартлетт ¹.

¹)    См. его книгу — «Осада и сдача П.-Артура, перев. с англ., под редакцией полк. Хвостова, изд. В. Березовского, стр. 296—324.

«... В течение трех дней — 19-го, 20-го и 21-го ноября (ст. ст.) артиллерия не прекращала бомбардировки, осыпая снарядами гребень Высокой горы и все на ней разбивая в щепы. Как русские могли держаться —необъяснимо: храбрость их, как обороняющейся пехоты, никогда не подвергалась более суровому испытанию, и никогда они не отвечали на вызов врага более доблестно и само­отверженно.

«... Борьба за Высокую гору была битвой гигантов: ни одна страна в са­мую славную эпоху своей истории никогда не выставляла в поле солдат, кото­рые дрались бы с таким упорством, храбростью и безусловным презрением к жизни, как русская и японская пехота в течение этих дней...»

На 22-е число Ноги назначил решительную атаку Высокой. В распоряжение ген. Саито дано было для этого 8 б-нов.

«Поставленная на карту ставка была так велика, говорит тот же Эллис Бартлетт, — и отбитая еще раз атака была бы таким несчастьем, что были приняты все предосторожности, чтобы обеспечить успех. Решено было под­нять энтузиазм людей до высшей степени. Полковые знамена были собраны в лощине, по которой должны были проходить войска в боевую линию; каждый б-н, идя мимо, должен был остановиться и салютовать своим знаменам; при этом люди клялись, что они либо возьмут высоты, либо не вернутся назад.»

В 1 ч. 50 м. дня они бросились на штурм Высокой — и встретили на этот раз слабое сопротивление. Наши войска очищали Высо­кую гору.

« — Нельзя выражать удивления, говорит Бартлетт, по поводу отступления русских, ибо на вершине Высокой горы, вследствие непрерывной бомбардировки, было совершенно невозможно держаться: даже мышь не могла бы найти себе здесь безопасного укрытия».

Для удивления нет и повода: доблестные защитники Высокой покидали ее теперь не потому, что не могли далее держаться, а по приказу ген. Кондратенко. Последний же отдал его потому, что дальнейшее упорство в обороне этого пункта, при неравенстве /155/ борьбы, становилось уже безрассудным. Ноябрьские штурмы стоили гарнизону убитыми, ранеными и без вести пропавшими 153 офицеров и 6586 нижн. чинов. Японцы, — хотя и потеряли на одной Высокой горе от 9 до 10 тыс. чел. убитыми и ранеными ¹, все же могли возместить убыль людей присылкой подкреплений из Японии. Гарнизон же П.-Артура лишен был этой возможности — и для того, чтобы затянуть оборону всей крепости, приходилось до­рожить каждым солдатом.

¹) По сведениям Э. Бартлетта.

Занятие Высокой горы было первым серьезным успехом японцев за 4 месяца тесной осады крепости. Бартлетт сравнивает чувства японских офицеров и нижних чинов, вступивших на гребень вершины Высокой горы, с чувствами французов, когда они впервые, в 1812 году, увидели перед собой Москву.

«Тут только японцы могли оценить грандиозность и огромное значение сво­его успеха: впервые они увидели передъ собою, на самом близком расстоянии, ту цель, из-за которой они боролись так долго и так храбро. Перед ними открылась гавань и русские военные суда, стоявшие на якоре. Они сознавали, что большая половина работы сделана: крепость может еще держаться, но суда обречены на гибель. Гавань не давала защиты судам; чтобы не быть потоплен­ными на месте якорной стоянки, русские суда должны были сейчас же выйти в море и встретиться с эскадрой адм. Того, когда Балтийская эскадра находи­лась еще на расстоянии нескольких тысяч миль.»

И — внутренний рейд стал могилой нашей эскадры. По возмож­ности очистив Высокую от нескольких тысяч трупов, заражавших тлением воздух, японцы устроили на её вершине наблюда­тельный пост, соединили его телефоном со своими осадными бата­реями и к вечеру 23-го ноября открыли огонь 11-ти дюймовыми бомбами по кораблям нашей эскадры.

И они, один за другим, исковерканные, обгоревшие, погружа­лись на дно. Только «Севастополь» под командой кап. фон-Эссена, решил погибнуть в бою: он вышел на рейд, выдержал отчаян­ную борьбу с японскими миноносцами и, получив серьезные повреждения, был затоплен своим командиром на 20-ти саженной глубине. С затопленных судов боевые запасы были свезены на берег, команды и офицеры пополнили ряды защитников крепости, минеры занялись выделкой бомбочек, а машинисты — отливкой снарядов, — «Конечно, горестно так потерять свой флот, писал к.-адм. Вирен ген. Стесселю, который 24-го ноября потребовал от него полного уничтожения затопленных судов и выхода в море уцелевших — но если Бог даст нам отстоять крепость до выручки с суши, то я уверен, что беспристрастные люди в П.-Артуре скажут, что без той помощи, которую дал флот, П.-Артур был бы уже давно в руках неприятеля». /156/

С падением Высокой — началась агония осажденной крепости, наступило «начало конца», как выразился, говорят, сам Кондратенко, отдавая приказ об очищении этой горы. И, действительно, Артур стал нести одну за другой тяжкие утраты: 2-го декабря на форту № II погиб сам ген. Кондратенко, вместе с наиболее деятельными своими сотрудниками: полк. Науменко, военными инженерами Ришевским и Зедгенидзе; 5-го декабря мы потеряли и самый форт № II. Японцы произвели три взрыва фугасов под его бруствером и беспрерывно в течение дня бомбардировкой разрушили его почти до основания. После геройской защиты его, стоившей нам, за один этот день 200 чел., форт этот, по приказанию ген. Фока, без ведома коменданта, но с разрешения ген. Стесселя, был нами взорван и очищен вечером того же дня.

В ночь на 6-е декабря, по приказанию ген. Фока был очищен нами и форт № III, после того, как противник подорвал его бруствер, захватил его ретраншемент, и все попытки гарнизона выбить его с форта окончились неудачей.

Новый начальник сухопутной обороны, ген. Фок, вообще, не проявлял уже такого упорства в удержании атакованных укреплений, как ген. Кондратенко. Да и сам по себе это был человек другого склада характера и других взглядов на военное дело. Цзиньчжоуский бой поколебал его авторитет в войсках. Находясь со времени его не у дел, он занялся своеобразной литературой — -«заметками», в которых обнаружил саркастический ум и очень спутанное представление о военном деле. Эти «заметки», в которых писалось обо всем, что делалось в Артуре и на его позициях, в которых пехотным генералом давались советы артиллеристам, морякам, инженерам, минерам и в которых, не стесняясь в словах, критиковались действия всех начальников обо­роны, внушили только Стесселю преувеличенное представление о познаниях и способностях Фока, остальных же они или незаслуженно обижали, или ссорили между собой и вообще вносили в семью защитников раздор и раздражение. Честолюбивый, самоуверенный и резкий в обращении с подчиненными, ген. Фок являлся полною противоположностью ген. Кондратенко и если тот заслужил наименование «души обороны», то Фока звали её «злым гением».

Очищение форта II-го было первым моральным потрясением гарнизона, как отрицание до тех пор твердо внедрявшегося генералом Кондратенко правила: «гарнизон укрепления погибает вместе с ним», т.е. защищает его до последнего человека, а последовавшее затем очищение форта III-го делало положение наше на Восточном фронте особенно тяжелым. В общей системе обороны этого фронта форт № III был тактическим ключом позиции, так /157/ как находился в исходящем углу фронта. С потерей его линия обороны разрывалась на две части — и противник, клином врезывался в наше расположение.

Ни для кого из защитников в крепости не представляло сомнения, что для спасения форта III-го генералом Кондратенко приняты были бы самые решительные меры и отстаивание его, как и форта II-го, было бы делом всего гарнизона, а не только тех рот, которые занимали эти укрепления.

В виду создавшейся вновь обстановки, ген. Стессель 16-го же декабря собрал военный совет из старших начальников в крепости, адмиралов, командиров полков и начальников штабов дивизий. Большинство высказалось за необходимость держаться, т.е. продолжать упорную оборону крепости. Начальник артиллерии крепости, ген. Белый заявил, что снарядов хватит еще на два штурма. По мнению ген. Смирнова оборона крепости должна продолжаться до тех пор, пока не будет съеден последний сухарь, а муки хватит еще на 1½  месяца. Ген. Фок высказался неопределенно. Начальник штаба ген. Стесселя, полк. Рейс в обширной речи раз-вивал мысль, что Артур выполнил уже свое назначение и в отношении флота, и в отношении Манчжурской армии. Дальнейшее сопротивление невозможно, бесцельно и безрассудно, ибо может повлечь за собою со стороны японцев, при последнем штурме, резню больных, раненых и мирного населения. Сам ген. Стессель находил, что оборона крепости фактически возможна только на основной линии, на второй же линии, по его мнению, вряд ли возможно долго продержаться ¹.

¹)  Под «основной линией» следует понимать линию фортов, укреплений и батарей, построенных еще до осады. «Вторая линия» начата была лишь в августе и к декабрю была почти закончена, т.е. разрозненные траншеи были соеди­нены ходами сообщения в одну линию.

Заключив военный совет выражением своей благодарности участникам его за мужественные мнения и за готовность продол­жать оборону, ген. Стессель в тот же день донес телеграммой Го­сударю, что «крепость продержится лишь несколько дней, — у нас снарядов нет». Таким образом, судьба крепости, видимо, была уже предрешена. Через день же произведен был и опыт частичной капитуляции. Когда утром 18-го декабря японцы взорвали бруствер укрепления 3-го, а от детонации в потерне укрепления взорвался вслед затем запас бомбочек и ракет и разрушил казематы, — около сотни защитников было погребено под их развалинами.

Заживо погребенные, они, по телефону, чудесно уцелевшему при взрыве, запросили штаб обороны Восточного фронта, что им де­лать. Ген. Горбатовский разрешил им с наступлением темноты покинуть укрепление. Стессель же, узнав от Горбатовскаго о положении дел на 3-м укреплен, разрешил остаткам его гарнизона /158/ сдаться. И в 1 ч. 15 м. дня, на укреп. 3-м, действительно, был выкинут белый флаг.¹ Это был первый случай сдачи укре­пления и гарнизона его, стоявшей в полном противоречии с принципом ген. Кондратенко: «гарнизон гибнет вместе с укреплением». До сих пор форты, батареи, укрепления и окопы очища­лись нами, когда защищать их не было уже возможности; они взры­вались, остатки гарнизона их, как ни были они малы, отходили, унося с собой все, что можно. 18-го декабря на укреплениях Артура впервые был поднят белый флаг.

¹)  Два офицера и несколько нижних чинов, находившиеся в горжевой казарме, просидели в ней до вечера и, раскопав себе выход, ночью бежали на Курганную батарею.

А вечером того же дня, по докладу ген. Фока и вопреки мнению коменданта, ген. Стессель приказал очистить Китайскую стенку, составлявшую теперь последнюю основу оборонительной линии и от­вести войска на 2-ю оборонительную линию (Лаперовская, Владимерская и Митрофаньевская горы). Основанием этой импровизирован­ной линии обороны служили: на левом фланге — Курганная батарея, а на правом — Б. Орлиное Гнездо. Последняя гора, хотя и считалась тактическим ключом новой позиции, — столь важным, что со взятием её японцами продолжение обороны крепости считалось невозможным, — укреплена однако не была, а гарнизон её в ночь на 19-е декабря состоял всего из 22-х стрелков. К утру его уси­лили охотничьей командой человек в сорок.

По зареву пожара, вспыхнувшего на передовой линии, с которой отступали наши войска (горели блиндажи, кем-то подожженные), японцы обнаружили очищение нами Китайской стены и с рассветом повели наступление на Б. Орлиное Гнездо. Сперва они засы­пали гору градом снарядов всевозможных калибров, а затем и сами «полезли» на нее. Ружейным огнем, бомбочками и штыка­ми доблестные защитники горы отбили пять штурмов, В 3 ч. 20 м. дня японский снаряд попал в кучу бомбочек и произвел страш­ный взрыв, выведший из строя почти всех защитников горы, в том числе и доблестного её коменданта, подполк. Галицинского. По-мощник его подпоруч. Гринцевич остался с 3-мя н. чинами. Дальнейшее сопротивление было немыслимо — и он очистил гору.

Но еще ранее, чем в штабе ген. Горбатовского убедились в потере нами тактического ключа позиции, ген. Стессель отправил ген. Ноги парламентера с письмом следующего содержания:

«Принимая во внимание положение дел на театре военных действий, я на­хожу дальнейшее сопротивление П.-Артура бесполезным и во избежание бесполезных потерь я желал бы вступить в переговоры о сдаче. Если Ваше Пре­восходительство согласны, то прошу назначить уполномоченного для этой цели, который мог бы обсудить условия и порядок сдачи и избрать место, где мой уполномоченный мог бы с ним встретиться». /159/

Если добавить, что ген. Стессель, решаясь вступить в переговоры о сдаче крепости, не только не собрал для обсуждения этого своего намерения военного совета, хотя бы из некоторых находившихся поблизости начальников, но даже не уведомил об отправке этого письма ни коменданта крепости, г.-л. Смирнова, ни начальника эскадры, к.-адм. Вирена, которые узнали об этом официально лишь поздно вечером, — то понятно будет выражение Бартлетта, что падение укрепления 3-го дало Стесселю повод для капитуляции, за который он ухватился с «неприличной торопливостью».

Столь же «неприличную торопливость» проявил и ген. Фоку испросив разрешения ген. Стесселя, вслед за отправкой парламентера, очистить Куропаткинский люнет, батарею Б и Малое Орлиное Гнездо. Начальник обороны Восточного фронта, ген. Горбатовский, понимая важность удержания в наших руках этих пунктов, пытался было протестовать против этого распоряжения, но угрозой Фока «принять побудительные меры», вынужден был это сделать.

Очищение этих укреплений еще более ухудшало положение крепости и делало оборону её еще более трудной в том случае, если бы переговоры о капитуляции не привели ни к чему. Японцы это поняли — и оказались несговорчивыми. Впрочем, уполномоченный ген. Стесселя, начальник его штаба, полк. Рейс, ведя эти переговоры, исходил из того положения, что «все равно ничего не поделаешь, — они победители» — и не проявил надлежащей энергии в отклонении японских требований. 30-го декабря, в д. Шуйшуинь, капитуляция крепости была им подписана вместе с представителем флота, кап. I р. Щенсновичем, и в силу её «русская армия и флот, добровольцы и чиновники в крепости и на верках П.-Артура» объявлялись военнопленными; все форты и батареи, военные корабли, пароходы и шлюпки, оружие, склады, лошади и все прочие военные материалы, равно как деньги и другие предметы, принадлежащие русскому правительству, подлежали отдаче в настоящем их виде японской армии.

По этой капитуляции 23-го, 24-го и 25-го декабря передано было японцам 23131 человек нижних чинов и 747 офицеров, явившихся на передаточный пункт ¹; орудий: годных — 357, негодных — 352; снарядов: годных 145,705, негодных — 46,948; ружей разных, снарядов: годных — 36,800; негодных — 21,500; патронов: годных — 4,640,800, негодных — 4,344,800 ²; лошадей — 1920, угля каменного — 80,000 тонн и продовольствия (муки, крупы, рису, чаю, сахару, сушеных овощей, соли, консервов мясных, сухарей, уксусу, бобов, чумизы) — на пол­тора, два месяца ³.

¹) В это число не вошли раненые, находившиеся в госпиталях; из этого же числа по ведомостям штаба находилось на фронте всего лишь 12.180 чел. Где были остальные? На суде ген. Стесссль и Рейс утверждали, что цифра сданных возросла до 23 тыс. вследствие того, что многие раненые и больные вышли ко дню сдачи из госпиталей, чтобы быть в плену «со своими». Трудно допустить, чтобы таких явилось на сдаточный пункт — 11 тыс. чел. Приходится просто заподозрить точность учета людей штабом ген. Стесселя.

²)  По справки, добытой нашим воен. агентом в Японии от япон. воен. министерства. (См. «Дело о сдаче кр. П.-Артур японским войскам в 1904 г.», отчет, изданный под редакцией В. А. Апушкина В. Березовским.

³)  По данным предварит. следствия по делу о сдаче П.-Артура. (См. обвин. акт, приложен. к «Воен. Сборн.» за 1908 г., № 1). /160/

Что сдача крепости была решена Стесселем бесповоротно, на каких бы то ни было условиях, следует заключить из того, что ранее, чем переговоры о ней состоялись, и акт капитуляции был подписан, он 19-го же декабря отправил Государю телеграмму о том, что «крепость должна капитулировать». «Почти 11 месяцев непрерывной борьбы», — писал он, — «истощили все силы сопротивления. Люди стали тенями».

Что моральные и физические силы гарнизона были надломлены, это не подлежит сомнению: на его глазах погиб флот, погиб ген. Кондратенко, одна за другой переходили в руки противника позиции, обильно политые кровью их доблестных защитников, все теснее сжималось кольцо неприятельских траншей, окопов, батарей, все явственнее обозначался ход его минных работ, все напряженнее становилось ожидание взрыва «на воздух». А «выруч­ка» с севера все не шла, тогда как к противнику двигались все новые подкрепления. Довольствие было скудное, так как не было мяса, и только два раза в неделю давали по ¼ фунта конины на человека. Цынга ме-шала заживлению ран. Близость противника, находившегося в нескольких шагах, делала условия жизни в укреплениях, засыпаемых пулями и снарядами, забрасываемых бомбоч­ками и окуриваемых ядовитыми газами, невозможными: люди жили в тесных темных потернах, казематах и блиндажах, целыми неделями не раздеваясь, не умываясь, не меняя белья, не смея сделать шагу без опасения быть замеченным зорким противником и — подстреленным им.

Но тем ярче на этом мрачном, безотрадном фоне жизни выступает сила духа, проявленная в последние дни обороны защит­никами фортов II-го и III-го, укрепления 3-го, Китайской стены, Б. Орлиного Гнезда и позиций Западного фронта, атакованных целой японской дивизией 19-го декабря, одновременно с атакой Б. Ор­линого Гнезда, и удержанных нами до момента сдачи. До самой последней минуты они дрались по долгу присяги — «до последней капли крови», истинными героями. — «Сопротивление русских на вершине Б. Орлиного Гнезда 19-го декабря», — говорит английский военный корреспондент /161/ при японской армии, Бартлетт, — «не было похоже на сопротивление людей, готовых сдаться...» ¹

¹) Э. А. Бартлетт, стр. 372.

Последний защитник этой горы, подпор. Гринцевич рассказывал на суде, что солдаты, все время к нему приходившие, по 5—6 человек, с бомбочками, говорили: — «Пришли умирать на Орли­ное...» — И умирали героями.

Понятно, что при таком подъеме духа гарнизона и характере его сопротивления решение Стесселя сдаться явилось полной неожи­данностью даже для самих японцев. Вот, что рассказывают ино­странные военные корреспонденты, состоявшие при осадной армии Ноги, о впечатлении, произведенном ею: по словам Джемса, «глу­боко было изумление всех, от генерала до рядового, когда в долине развернулся белый флаг, и осада кончилась. Новость, что Стессель желает капитулировать, распространилась, как пожар.» ¹

¹)    Д. Джемс. Осада П.-Артура, перев. с англ. СПБ., 1907 г. стр. 122.

Норригаард рассказывает, что в тот самый день, когда последовала сдача П.-Артура, офицеры штаба Ноги говорили ему, что па­дение крепости ожидается ими не ранее 1½—2-х месяцев. Они полагали, что Стессель, очистив Восточный фронт, сосредоточит войска на Западном и Южном секторах, где укрепления были еще достаточно сильны, чтобы удержать осаждающих еще некоторое время. Поэтому «предложение русских о сдаче явилось неожиданным, хотя и очень приятным сюрпризом для японцев» ко дню Нового года (по н. ст.) ¹.

¹)  Б. В. Норригаард. Великая осада. Перев. с англ. Б. Серебренникова; изд. В. Березовского, стр. 245.

Наконец, вот что пишет Бартлетт: — «Под утро 18-го (31-го) декабря, я думаю, ни один человек в армии Ноги не предполагал, что падение П.-Артура так близко». Даже после взятия укрепл. № 3, японцы думали, «что пройдет еще по крайней мере месяц, пока наступит конец» ¹.

¹) Э. А. Бартлетт, стр. 370.

И все эти авторы согласны в оценке заключительного акта слав­ной обороны.

—    «Осада П.-Артура — страшная драма, говорит Норригаард, но наиболее драматические моменты её —отсутствие конца. Крепость сдали, быть может, предусмотрительно, но не совсем красиво — и оборона, рассказы о которой передава­лись бы из поколение в поколение, как об одном из величайших подвигов в истории всего мира, была обесславлена.» ¹

¹) Норригаард, стр. 257—258.

—    «Не будут осуждать Стесселя  только гуманисты, замечает Бартлетт, которые восхваляют каждый поступок, избавляющий от пролития крови. Но те, кто видит дальше окружающего — те, кто старается уяснить себе влияние настоящего на будущее, а, главным образом, те, кто на войне исключает все соображения, кроме достижения конечного успеха, скажут, что в поведении Стесселя проявлено слишком мало дальновидности и широко понимаёмого патриотизма.» ¹

¹) Бартлетт, стр. 456. /162/

Значение капитуляции крепости было огромно. Она освобождала 100-тысячную японскую армию для действия на Манчжурском театре войны, где Ноги не замедлил появиться и сыграть решающую роль в битве под Мукденом. Она лишала в то же время нашу Манч­журскую армию ясной, всеми видимой конкретной цели действий — освободить Порт-Артур.

«С падением П.-Артура, — говорит наш известный военный писатель, В. Новицкий, — все почувствовали, что утрачен какой-то внутренний смысл нашей борьбы с Японией, и с этого дня, несмотря на то, что в материальных условиях войны, решавшейся на главном театре, не произошло никаких существенных перемен, — вся страна стала отворачиваться от этой войны, как от какого-то скучного, всем надоевшего и безнадежного предприятия. Казалось, что из великого дела вынута была оживлявшая его сердцевина и осталась лишь одна шелуха, ее обволакивавшая, но теперь уже разрушенная, ненужная.» ¹

¹) «Послесловие к П.-Артурскому процессу». Сборник статей. СПБ. 1908.— «Значение П.-Артура в общем ходе войны».

Таково было моральное значение Порт-Артура, и вот почему защищать эту крепость надо было до последней крайности, дорожа каждым лишним днем обороны, ибо она давала глубокое удовлетворение стране, оскорбленной в своей национальной гордости не­удачами войны, и причиняла в то же время нашему счастливому в Манчжурии сопернику много забот, разочарований и потерь ¹.

¹) По словам Бартлетта, японцы потеряли под П.-Артуром 94.000 чел. (стр. 463).

Ген. Стессель не пожелал разделить тяжесть японского плена вместе с гарнизоном и, даже не простившись с ним, уехал в Россию. 16-го февраля 1905 г. он прибыл в С.-Петербург, а через месяц, 13-го марта, после-довало Высочайшее повеление «обра­зовать для рассмотрения дела о сдаче кр. Порт-Артур японским войскам следственную комиссию». По данным, собранным ею, ге­нералы Стессель, Смирнов, Фок и Рейс по Высочайшему повелению, последовавшему 28-го апреля 1905г., были преданы Верховному военно-уголовному суду, который и признал ген. Стесселя виновным в том, что он «сдал крепость японцам, не употребив всех средств к дальнейшей её обороне»¹. Определив ему за это деяние смертную казнь без лишения прав, суд вместе с тем постановил ходатайствовать перед Высочайшей властью о замене этого наказания Стесселю заточением в крепость на десять лет. Одновре­менно с Высочайшей конфирмацией этого приговора (причем ходатайство /163/ суда было уважено) опубликован был 5-го марта 1908 г. Высочайший приказ армии и флоту, в котором и оборона крепости и сдача её нашли себе высокоавторитетную оценку. «Герой­ская оборона Порт-Артура», удивлявшая весь мир стойкостью и мужеством гарнизона, признавалась «внезапно» прерванной «позор­ной сдачей крепости» и «Верховный Суд, карая виновника сдачи, вместе с тем в полном величии правды восстановил незабвен­ные подвиги храброго гарнизона».

¹) Генералы Смирнов, Фок и Рейс оправданы судом, первый — по обвинению в том, что не принял мер противодействия сдачи крепости, а последние — по обвинению в том, что содействовали Стесселю в сдаче.

 

 

ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ.

Набег на Инкоу — Сандепу — Мукден.

 

Как издавна, всем ходом войны, ни подготовлялось русское общество к факту падения Порт-Артура, все же весть о капитуляции его явилась неожиданностью и потрясла всю Россию. Но осо­бенною болью отозвалась она в рядах Манчжурской армии, созна­вавшей всегда, что на ней лежит святой, нравственный долг вы­ручки своих боевых товарищей. И если в глубине России падение Порт-Артура вызвало толки о дальнейшей бесцельности войны и поставило на очередь вопрос, не своевременно ли заключить мир, то в армии чувствовали иначе: «Порт-Артур должен быть отмщен, позор его капитуляции должен быть смыт победой.

Удар, нанесенный достоинству России и славе армии, действительно, был слишком силен и обиден, чтобы не требовать ответа. Конечно, наилучшим и наиболее достойным ответом был бы не­медленный переход всех трех Манчжурских армий в наступление.

Этого требовали не только политические соображения — поднять престиж России — и психологические побуждения — отмстить, но и стратегические: надо было спешить разбить противника, пока к не­му не подошло подкрепление, в виде армии Ноги, и численный пере­вес был за нами. И к этому, казалось, можно было приготовиться за три месяца бездействия!

Но и на этот раз события застигли нас врасплох: мы оказа­лись неготовыми реагировать на них достойным образом, а гибель Портъ-Артура сама по себе не настолько потрясла Куропаткина, что­бы вызвать в душе его бурю сдожных чувств, рождаемых таким несчастьем, таким унижением родных знамен и торжеством соперника. Оно не создало в нем ни подъема энергии, ни решимости отчаяния. Впечатления от порт-артурской катастрофы хватило лишь на то, чтобы решиться, наконец, послать в тыл японцам отряд ген. Мищенко.

Задуман был этот набег ген. Куропаткиным еще в октябре месяце. Для своего успеха он нуждался, конечно, во внезапности /164/ появления нашей конницы в тылу японских армий, т.е. в тайне его подготовки, энергии и быстроте выполнения. Но так как главнокомандующий два месяца колебался с осуществлением этой идеи, то о набеге стали говорить не только в армии, но даже в Петер­бурге. И вот теперь ген. Куропаткин, наконец, решился его осу­ществить, «чтобы отвлечь общие мысли от участи Артура, чтобы смягчить хоть чем-нибудь произведенное этой капитуляцией впечатление на армию, Россию да и на весь политический мир» ¹.

¹) Ген. шт. кап. Мих. Свечин. — «Набег конного отряда ген.-ад. Мищенко на Инкоу». Изд. 1907 г., стр. 70—71.

С этою целью, под начальством ген.-ад. Мищенко, сформирован был конный отряд 72½ сотни и эск., 4-х кон.-охот. команд, при 22 орудиях, силою до 7 тыс., и ему поставлены были задачи: произвести капитальную порчу железной дороги в районе Хайчен—Дашичао—Гайчжоу, чтобы задержать перевозку армии Ноги из Порт-Артура, — захватить Инкоу, уничтожить собранные там япон­цами запасы и поселить панику в тылу японской армии.

Утром 27-го декабря отряд, разделенный на три колонны, выступил из Сыфонтая и двинулся на юг по левому берегу Ляохе. Тотчас же на всем протяжении от Давана до Ляояна зажглись огромные костры, и столбы густого черного дыма поднялись к небу. Это китайцы-шпионы давали японцам знать, что русские идут. После небольших, но горячих боевых столкновений у д.д. Калихе, Сандакана и у г. Ньючжуана, отряд наш 29-го декабря подошел к Инкоу и 30-го декабря, с наступлением вечера, атаковал ж- д. станцию.

Штурм не удался. Движение нашей штурмовой колонны (полк. Харанов) было обнаружено японцами, и они с 900 шагов открыли по ней сильнейший пачечный огонь. Вследствие выяснившейся не­возможности, без новых огромных потерь, овладеть станцией, полк. Харанов прекратил штурм её и отвел свою колонну к главным силам ¹. К утру 31-го декабря для отряда сложилась следующая обстановка: со стороны Дашичао к Инкоу спешно дви­гались 5 японских б-нов; у Ньючжуана сосредоточивался значи­тельный японский отряд из всех родов оружия, чтобы прегра­дить дорогу нашему отряду; теплая погода могла окончательно испор­тить и без того ненадежный лед на Ляохе, правый берег ко­торой намечался при неудаче наиболее безопасным путем отступления.

¹)   Мы потеряли при этом штурме убитыми 4 оф. и 57 н.ч.., ранеными, кон­туженными и без вести пропавшими: 20 оф. и 262 н. ч.

Поэтому, считая вторичную атаку Инкоу и движение на Дашичао не сулящими успеха, а дальнейшее пребывание отряда на левом бе­регу Ляохе, между рекою и железною дорогою, рискованным, ген. /165/ Мищенко в тот же день, 31-го декабря, начал отступление и в ночь под новый 1905 год благополучно перевел все три колон­ны на правый берег Ляохе.

Японцы последовали на этот берег только за восточною ко­лонною (ген.-м. Телешева), которая и выдержала 1-го января, у Санчахе, упорный бой, заставив неприятеля прекратить преследование. 3-го января отряд благополучно возвратился в Сыфонтай и 6-го числа был расформирован.

Отплаты за Порт-Артур не вышло. Результаты набега были не­значительны и несущественны: захвачено около 600 повозок японского обоза с продовольствием, взято в плен 19 ч. и уничтожено в боях и на заставах 500—600 японцев, сожжены у Инкоу склады дров и фуража, испорчен железнодорожный путь у Хайчена и между Дашичао и Инкоу, причем произведены крушения — у Хайчена — поезда, у Инкоу — паровоза. Обстоятельство это хотя и вызвало задержку в отправке армии Ноги с Квантуна в Манчжурию, но не надолго; 2-го января 1905 г., в составе 4-х дивизий и 2-х резервных бригад, всего около 100 тыс. чел., она двинулась на север и в начале февраля присоединилась к войскам марш. Ойямы.

Малоуспешность набега объясняется: несвоевременностью его, не удовлетворительною, спешною его организацией, походившею скорее на импровизацию, — и неправильно поставленной задачей его.

В октябре, когда впервые родилась мысль о набеге, не только в деревнях, но и на полях еще можно было найти значительные запасы для довольствия людей и лошадей. За истекшие с того вре­мени два месяца они значительно убавились, а в иных местах и вовсе исчезли; это вынудило придать отряду большой обоз, сильно замедлявший быстроту его движения. Единство отряда нарушено было включением в состав его частей, дотоле мало знавших друг друга; многие части лишь накануне выступления в набег поступили в подчинение ген. Мищенко, который должен был уже в походе знакомиться с ними и их начальниками; отряд обременен был многочисленной артиллерией и огромным обозом (1500 вьюков с продоволъствием ¹.

¹)  Ген. Куропаткин настаивал еще на том, чтобы, кроме вьючного обоза с 2-дневным запасом, отрядом был взят с собою еще транспорт двуколок с 2-дневным запасом для лошадей и 4-дневным для людей, и, сверх того, желал иметь на людях еще 2-дневный запас людского и конского про­довольствия. (См. Мих. Свечин, «Набег на Инкоу», стр. 17—19)

Вместо пролета через тыл противника ураганом, разрушающим пути, сжигающим запасы, уничтожающим отдельные коман­ды, заставы и посты и нигде не останавливающимся, не задержи­вающимся, отряду был навязан бой за овладение важным стратегическим пунктом — Инкоу. /166/

Результат набега был бы, вероятно, больше, если бы ген. Куро­паткин в то же время отвлек внимание японцев от своего ты­ла какой-либо демонстрацией на фронте или просто хотя бы усилением артиллерийского огня. Ничего этого сделано не было. Армия бездействовала.

Подготовка её к наступлению началась вслед за окончанием шахейских боев. Главное внимание было обращено на увеличение её численности.

К 12 октября в 252 б-нах состояло 140.000 чел.; в октябре прибыло около 8.000 н. ч.; в первой половине ноября — до 5.000 н. ч.; в конце этого месяца прибыло еще 12.000 чел., а в декабре — уже 60.000 ч., так что к началу января общая численность армии дости­гала уже 300.000 штыков. В организационном отношении эти силы были разделены теперь на три армии. Первою — командовал ген. Линевич (127 б-нов, 43 сот. и эск., 412 пол. ор., 12 мортир, 8 пулеметов и 5 сап. б-нов); второю — ген.-ад. Гриппенберг (120 б-нов, 92 эск. и сот., 412 пол. ор., 24 морт., 4 осад. ор., 20 пулем., 3 сап. б-на) и третьей — ген. от кав. бар. Каульбарс (72 б-на эск. и сот., 294 пол. ор., 54 морт., 56 ос. ор., 12 пулем. и 3 сап. б-на); общий резерв составляли 42 б-на при 120 ор. и 4 пулеметах.

Силы противника определялись приблизительно следующим образом: армия Куроки — 68 б-нов, 21 эск., 204 ор.; армия Нодзу — 50 б-нов, и эск., 168 ор.; арм. Оку — 60 б-нов, 29 эск., 234 ор.; армия Ноги — 72 б-на, 5 эск., 156 ор. и отряд Кавамуры, сосредоточивавшийся против нашего крайнего левого фланга из войск, находившихся в Корее, — в 15—20 тыс. Общая численность их была почти равна нашей численности. Таким образом, за три месяца бездействия на Шахе мы не сумели создать себе численного перевеса — и виновата в этом не столько малая провозоспособность жел. дороги, сколько пассивность нашей стратегии, не сумевшей использовать время, пока П.-Артур удерживал под своими стенами стотысячную армию Ноги, и превосходство в силах было на нашей стороне. Беда была в том, что оно всегда казалось нашему полководцу «слишком не-достаточным для обеспечения успеха нашего наступления при тех особенно трудных условиях, которые создавались сильно укреплен­ными позициями японцев и холодной бесснежной зимой.»

Разработка соображений для перехода в наступление началась в конце ноября. Однако «во всех своих распоряжениях до 11-го де­кабря, говорит г. В. Новицкий, гл-щий не давал никакой опреде­ленной идеи для предстоящего наступления, он, повидимому, укло­нялся от составления какого-либо стратегического плана. А в его упорных, частых требованиях от командующих армиями «соображений» ясно сквозило желание, чтобы ему подсказали решение.» ¹

¹)  В. В. Новицкий — «Сандепу». Стратегический очерк наступления 1-й Манч­журской армии в январе 1905 г. Изд. В. К. Шнеура, стр. 10. /167/

Его и подсказал гл-щему ген. Гриппенберг. В «соображениях» своих ген. Куропаткину 11-го декабря, к-ший 2-й армией предлагал нанести неприятелю главный удар на его левом фланге, где местность более благоприятствовала наступательным действиям, и где мы, охватывая несколько неприятельское расположение, имели уже выгодное исходное положение для обхода этого фланга.

Остальные армии должны были содействовать этому удару и за­тем уже перейти в решительное наступление, когда действия на главном пункте разовьются.

С идеей ген. Гриппенберга согласились все остальные командующие армиями, и она легла впоследствии в основу всех распоря­жений г-щего.

Труднее оказалось определить время перехода в наступление. И по этому вопросу ген. Куропаткин в своих колебаниях, видимо, искал опоры в мнениях к-щих армиями. Спрошенные по этому поводу в начале декабря, они дружно ответили гл-щему, что необ­ходимо дождаться прибытия всех частей 16-го арм. корпуса. Спро­шенные вторично, по получении известия о сдаче П.-Артура, они остались в общем при прежнем мнении, хотя уже допускали воз­можность начать наступательные действия в период сосредоточения этого корпуса, не ожидая конца его. Наконец, 4-го января 1905 г. состоялось у гл-щего последнее общее совещание с к-щими армиями, на котором еще раз обсуждался план и время перехода в на­ступление, — и 6-го января .вопросы эти были окончательно решены предписанием гл-щего.

Первоначальной целью наступления ставилось оттеснение японских армий за р. Тайцзыхе с нанесением им возможного поражения. Первоначальным предметом для действия избиралась армия Оку. Способом действия указывался охват левого фланга этой армии. В зависимости от успеха действий 2-й и 3-й армий по овладению левым флангом расположения японцев на Шахе должны были начинаться и развиваться действия 3-ей и 1-й армий против позиций, занятых армиями Нодзу и Куроки. Первым днем наступления было назначено 12-е января, а первою задачей было поставлено овладение Сандепуским районом с 4-мя укрепленными пунктами: —Сандепу—Лидиатун— Татай—Тиньяцзы. С этой целью 1-й Сиб. корпус (взятый из 1-й армии во 2-ю) должен был, обойдя левый фланг неприятеля, овладеть всеми деревнями до Сумапу включительно и затем, выделив бригаду для атаки Сандепу с юга, поддержать, таким образом, атаку этой деревни с запада, возложенную на 14-ю дивизию (8-го корпуса), 15-я же дивизия (того же 8-го корпуса) и весь 10-й корпус должны были удерживать японцев от под­держки их левого фланга артиллерийским огнем на фронте. Сводно-стрелковый корпус (ген. Кутневич) составлял резерв атакующих войск. /168/

Чтобы выиграть время и застигнуть японцев врасплох, 1-й Сиб. корпус перешел в наступление ночью с 11-го на 12-е ян­варя и до рассвета еще овладел двумя укрепленными деревнями, действительно застав японцев совершенно врасплох. Затем после целого дня упорного боя он овладел еще двумя деревнями и в том числе очень важным для противника стратегическим пунктом дер. Хегоутай.

Однако атаки Сандепу 12-го января произвести не удалось. Пред­назначенная для этой цели 14-я пех. дивизия перед самым переходом в наступление, была распоряжением ген. Куропаткина дви­нута на поддержку конного отряда ген. Мищенко, которому пору­чено было уничтожить небольшой неприятельский отряд, силою до 2¹/₂ тыс. чел., появившийся в первыхъ числах января между р. Хунхе и Ляохе. Из этой экспедиции 14-я дивизия, по настоянию ген. Гриппенберга, вернулась к своей армии лишь утром 12-го января, сильно утомленною. Атаку Сандепу пришлрсь отложить на 13-е число. С утра этого дня до полудня артиллерия 14-й дивизии обстреливала де­ревню, подготовляя атаку. В I час дня дивизия повела наступление, но скоро вынуждена была приостановить его вследствие сильного сопротивления, оказанного японцами из с.с. Сандепу, Баотайцзы и Лидзявопа. Бригада 1-го Сиб. корпуса, назначенная для содействия атаке с юга, была на пути сама сильно атакована японцами и на поддержку ей из армейского резерва двинута была 2-я стрел­ковая бригада. Вследствие простановки наступления бригады на Сан­депу с юга, между ею и 14-ю дивизией, двигавшейся к Сандепу с запада, образовался разрыв, в который японцы и устремились, чтобы зайти нам в тыл. Для противодействия им и заполнения интервала сюда двинута была последняя часть резерва — 5 стр. бригада, а в 3 ч. дня начальник атакующего отряда, командир 8-го корпуса, ген. Мылов приказал 14-й дивизии и вовсе приостановить наступление. Но войска, ввязавшиеся в бой, сделать уже этого не могли и медленно подвигались вперед. В 3-м часу вечера главные силы дивизии ворвались в селение и после упорного сопротивления противника, уже в совершенной темноте, окончательно в нем утвердились. Послано было донесение, что Сандепу нами взят. Но скоро наступило сперва сомнение в этом, а потом и разочарование. В 500—600 шагах от занятой нами деревни оказалась другая, сильно укрепленная и занятая противником, который сильным огнем стал поражать наши войска, залегшие среди пылающих фанз. Впоследствии оказалось, что ими занято было не Сандепу, а неболь­шой её выселок — Баотайцзы. Но стрелки 14 дивизии, уже утомленные походом, тяжким боем, поредевшие от потерь и перепутавшиеся в темноте в узких улицах выселка, не были способны для атаки нового, сильно укрепленного пункта. К тому же, по словам г. В. Новицкого, «некому было принять общее руковрдство боем, потому /169/ что никого из высших начальствующих лиц здесь не было, и ночью не возможно было разыскать их» ¹. На военном совете из командиров частей решено было очистить ночью деревню, что­бы с утра не подвергнуться в ней расстрелу. Решение это было приведено в исполнение, и дивизия, по частям, незаметно для про­тивника, покинула деревню и отойдя на запад, заняла то положение, в котором находилась утром 13-го января. 1-й Сибирский корпус в течение всего этого дня упорно отстаивал занятый им Хегоутай от беспрерывных и яростных атак японцев — и удер­жался в нем.

¹) В. 0. Новиакий. «Сандепу», стр. 44—45.

Гл-щий не только не облегчил и в этот день тяжелое положение 2-й армии при помощи 1-й и 3-й армии, которые спокойно оставались на своих позициях, но даже сдерживал, без ведома ген. Гриппенберга, и без того вялые действия 10-го корпуса и 15-й дивизии (8-го корпуса), имевшие целью, после тщательной подготов­ки огнем, атаковать д. Лициатунь.

Вследствие этого уже с утра следующего дня вся наступатель­ная операция пошла на убыль. Боевые действия в течение 14-го и 15-го января в общем уже не имеют наступательного характера и заключаются лишь в медленной и крпотливой подготовки атаки Сандепу, откладываемой со дня на день. Только 1-й Сибирскийй корпус в течение 2-х дней и 1 ночи ведет упорный бой за удержание Хегоутая. Ген. Штакельберг обнаруживает при этом чрезвы­чайно активный образ действий. Для удержания за собою Хегоутая, он пытается взять прикрывающую это селение с юга группу дере­вень, называемых Сумапу, но все атаки наших войск, называе-мых Оку в своем рапорте «бешеными», не достигают цели: Су­мапу остается в конце концов в руках японпев. Однако дви­жение их вперед все же было остановлено. Да и ген. Церпинский, долго сдерживаемый гл-щим, переходит, наконец, 15 января с своим 10-м корпусом, по собственной инициативе, в наступление и овладевает деревнями Лабатай и Сяотайцзы, а 15-я дивизия берет Бейтайцзы. Занятие этих деревень создало для нас чрезвы­чайно выгодное положение по отношению к Сандепу, которое ока­зывалось разобщенным теперь с соседнею укрепленною позицией японцев — у Лициатуня и охваченным нами с востока.

«В этот день, 15-го января, говорит полк. Черемисов, японцы находились в таком же отчаянном положении, как и под Ляояном. Левое крыло их с переходом в наступление 10-го корпуса было окружено и подавлено числен­но. Маршал Ойяма вполне сознавал свое критическое положение и возмож­ность катастрофы на следующий день, в особенности, если войска ген. Гриппен­берга будут поддержаны одним, двумя корпусами» ¹.

¹)  См. его — «Русско-Японская  война   1904—1905 г.г.» 2-е изд., стр.  25 — В своем донесении об этих боях Ойяма писал: — «Утром 15-го января русские обстреливали тыл японского центра. Сражение продолжалось целый день и всю ночь 15-го января. Японцы повсюду были придавлены численностью рус­ских...» /170/

Но в противоположность нашему вождю, легко отказывавшемуся от своих планов и активных действий не только при каждом решительном шаге противника, но и при одном слухе о нем, — Ойяма не теряет мужества. Как и под Ляояном, опасность положения придает ему лишь смелость и дерзость отчаяния — и он приказывает армии Оку произвести общую контратаку.

Но уже неоднократно убедившись в стойкости русских войск, он ожидал, что и на этот раз атакующие колонны постигнет печальная участь. — «Все они были готовы к тому, что будут унич­тожены», писал в своем донесении Ойяма, — и тем не менее он двинул их вперед, на гибель. Японские войска в течение ночи с 15-го на 16-е января произвели четыре сильнейших штурма Хе­гоутая, но все они с огромным для противника уроном были от­биты 1-м Сиб. корпусом и 2-й стр. бригадой.

В то самое время, когда Ойяма отдавал приказ о последней, решительной контратаке наших позиций, ген. Гриппенберг делал последние распоряжения по овладению Сандепу, уже находив­шемуся в кольце расположения наших войск.

И вдруг, неожиданно для всех, получается приказание гл-щего: «войскам 2-й армии отойти на свои позиции в виду обнаруженного наступления значительных сил противника против нашей 3-й армии».

«Не знаю, — говорит ген. шт. кап Суханов в своей книге ¹, — откуда бы­ли получены эти сведения, и как была проверена их правдоподобность, но вой­скам центра, в котором пришлось быть и мне, об этом сосредоточении ни­чего не было известно; напротив, мы были уверены, что японцы оттянули из центра поддержки к своему левому флангу, на что указывала шаткость их на позициях центра: после нашего орудийного огня они в панике бежали с передовых позиций, наши войска готовились перейти в наступление, но оно не было разрешено».

¹) Суханов. «Краткий очерк операций на Шахе и под Мукденом». Ревель, изд. 1906 г., стр. 29—30.

«Возможность наступления яповцев, по словам г. В. Новицкого, на­столько угнетала все мысли гл-щего, что в отдаваемых им в эти дни распоряжениях гораздо больше говорится о возможных действиях врага, о которых можно было только фантазировать, чем о наших действиях, представлявших собою уже вполне реальный фактор кровавой борьбы. (Сандепу, стр. 53)

Так как и во 2-й армии никто не верил слухам о наступлении японцев, относя их всецело на счет всем ведомой впечат­лительности гл-щего ко всему, что касалось действий непрителя ¹, ген. Гриппенберг пытался протествовать против его распоряжения об отступлении и отдал таковое по армии только после 4-х телеграмм гл-щего об опасном положении 3-ей армии и по 3-му его приказанию — отступить, с прибавлением слов: «немедленно отправить назад все учреждения, а войскам отступить в эту же ночь».

¹) В. Новицкий. «Сандепу», стр. 62. /171/

 «Поздней ночью, со всевозможными предосторожностями, чтобы не подвер­гнуться преследованию неприятеля, рассказывает г. Новицкий, участник этих событий, части 1-го Сибирского, Сводно-стрелкового и 8-го корпусов, а также наша конница и Ляохейский отряд, перешли на новые назначенные им места. Отступление затруднялось уборкой и перевозкой раненых, число которых в этот день было весьма значительно¹. Стояла морозная темная ночь, и у всех, от корпусного командира до рядового, на душе было холодно и мрачно. Армия с болью в сердце покидала запорошенную снегом обширную равнину, так обильно смоченную её кровью, так манившую своей ширью туда, на восток, где, казалось, лежала цель всех её страстных стремлений к победе. ²

¹)  Общее количество потерь, понесенных 2-й армией во время боев 12—15 января, определяется в 12,000 чел. убитыми, ранеными и без вести пропавшими. Много раненых замерзло, так как в эти дни стояли сильные морозы (18—20°) при резком ветре.

²)  «Сандепу», стр. 63.

Операция наступления была прервана. Начатая при весьма благо­приятной обстановке — численном перевесе нашем над противником и неожиданности для него нашего перехода в наступаение, — веденная не вполне искусно, но близкая уже к победе доблестными действиями войск, она ничего не дала в конечном своем резуль­тате, кроме нового глубокого разочарования армии в способностях вождей — если не дать ей победу, то, по крайней мере, не вырывать её у ней. Ген. Куропаткин главной причиной нашей неудачи считает «пренебрежение к серьезной подготовке штурма Сандепу, свидетельствующее как бы о недостатке должного и вполне заслуженного нашим противником уважения к нему.» Но все осталь­ные писатели, отмечая недостатки управления боем со стороны ген. Гриппенберга, единодушно винят в неудаче январского наступления самого ген. Куропаткина, страдавшего излишком «уважения» к врагу и потому слишком чуткого и впечатлительного к слухам о нем. Умом понимая необходимость перехода в наступление, он духом своим тяготел к обороне, к пассивному образу действия. Потому-то все его распоряжения и в эти дни были так двойствен­ны и так неискренни, что дали повод заподозрить его в том, что он «искал благовидного предлога» для приостановки наступле­шя ¹. И так как слух о наступлении японцев против нашего центра, явившийся обоснованием приказа гл-щего отступать, ничем не подтвердился и вздорность его выяснилась на другой же день, 16-го января, то нам понятно возмущение ген. Гриппенберга таким нелепым и насильственным концом 4-х дневных кровавых уси-лий его армии. Возмущение это приобрело особую остроту и приняло личный характер, когда в 5 ч. утра 16-го января, тотчас же по /172/ отходе войск от Хегоутая и Сандепу, получилось письмо гл-щего, быть может даже заготовленное накануне, в котором за неудачу операции обвинялись: войска — в медленности действий, а шесть старших начальников — в разных упущениях и в неисполнении разных его, — гл-щего, указаний.

¹) В. Новицкий, «Сандепу», стр. 65.

В этих несправедливых и жестоких обвинениях так ярко сказалось отсутствие у ген. Куропаткина критического отношения к собственным своим действиям, такая вера в свою непогреши­мость и такая склонность во всех неудачах винить всех других, что ген. Гриппенберг признал дальнейшую деятельность свою со­вместно с ген. Куропаткиным совершенно невозможною. В то же утро он обратился в Петербург по телеграфу с просьбой об отчислении его от должности к-щего 2-й Манчжурской армией и, получив приказание немедленно прибыть в Петербург, покинул армию ¹.

¹)  В командование 2-й армией вступил ген. от кав. бар. Каульбарс; командовавший г-ею армией временно принял ген. от кав. бар. Бильдерлинг. Впоследствии уже, после Мукденского сражения, к-щим ею был назначен ген. от инф. Батьянов.

Вслед за ген. Гриппенбергом вынужден был покинуть армию и ген. бар. Штакельберг, отчисленный от командования 1-м Сиб. корпусом, по выражению гл-щего «за вредные для дела действия», которые ныне всеми иностранными и русскими военными писателями о минувшей войне признаются блестящими и обнаруживающими, на этот раз, в печальном герое Вафангоу — верное понимание военного дела и правильные приемы в решении боевых задач. Война послужила, очевидно, для этого генерала хорошей школой, но когда он в ней выучился и закалился, то оказался вредным для пас­сивной стратегии ген. Куропаткина ¹.

¹) Командиром 5-го Сиб. корп. назначен был ген.-л. Гернгросс.

Временно армия наша лишилась и третьего генерала, имя которого было самым обаятельным на войне, — Мищенко. Деятельно содействуя со своим конным отрядом наступлению 2-й армии, он врезывается глубоко в расположение противника, отбрасывает япон­цев к Ландулгоу и здесь, 14-го января, налетает на сильные резервы армии Оку и останавливает их движение к атакуемому Штакельбергом Сумапу. Завязывается горячий бой, в котором Мищенко, лично ободрявший цепь спешенных казаков, получает тяжелую рану в ногу. Конный отряд лишается своего славного начальника — и в последующем Мукденском сражении уже не играет той активной роли, какая требовалась от него в эти страд­ные для нашей армии дни.

* * *

Отведя войска 2-й Манчжурской армии от Хегоутая и Сандепу, ген. Куропаткин не отказался однако от мысли осуществить заду­манное наступление. /173/

Согласно с мнениями всех командующих армиями, и на этот раз наступление должно было совершиться по тому же плану, по которому мы действовали в сентябре — на Шахе и в январе — под Сандепу. Первоначальною целью наступления опять ставилось оттеснение японских армий за реку Тайцзыхэ с нанесением им возможного поражения. Первоначальным предметом для действий опять избрана была левофланговая армия Оку. Способом действий опять намечался охват левого фланга названной армии.

Начать наступление должна была опять 2-я армия и опять атакой Сандепу. Определение первого дня наступления Куропаткин предоставил Каульбарсу. Первоначально он был назначен 10 февраля, но затем, «вследствие утомления войск 2-й армии от усиленных работ по укреплению позиции», согласно ходатайства ген. Каульбарса, отложен был на два дня.

К этому времени наши армии были расположены:

На правом фланге, по линии Сыфонтай—Чжаньтань—Холянтай, протяжением в 23 версты, — 2-я армия (1-й Сиб., 8-й и 10-й армейские и Св.-Стрелковый корпуса, бригада 3-го Сиб. кор. и сводная бригада 5-го Сиб. кор.), силою в 126 б-нов, т.-е. 75—85 тыс. штыков; в центре, по линии Холян­тай—Линшенпу—Сахепу—Шанланцза, протяжением в 16 верст, — 3-я армия, (5-й Сиб. корпус, без одной бригады; 17-арм. корпус и одна дивизия 6-го Сиб. кор.), силою в 72 б-на, т.-е. 45—53 тыс. штыков, и на левом фланге, по линии 46 верст —Шанланцза—Люцзянтунь—Эрдагоу—Лиученгутунь и далее по правому берегу Шахе до Гаутулинского перевала — 1-я армия (1-й арм. кор., без одного полка; 4-й, 2-й и 3-й Сиб. корпуса, последний без одной бригады; 71-я пех. дивизия, отдельная Сибирская резервн., бригада и 2 забайкальских пеших б-она), силою в 128 б-нов, т.-е. 75—85 тыс. штыков. Отдельные отряды 1-й армии стояли у Ценхечена и Синцзинтина, охраняя её фланг. В стратегическом резерве; оставались 16-й арм. кориус (в окрестностях Угольного разъезда), 72-я пех. дивизия (за правыми флангами 3-й и 1-й армий — у с.с. Тасудяпу и Юсантунь) и 146 пех. Царицынский полк (за правым флангом 1-й армии, у с. Хуавьшань), всего 44 б-на, т.-е. 26—30 тыс. штыков.

Вследствие тревожных донесений командира Отд. корпуса Заамурского ок­руга пограничной стражи, ген. Чижова, в конце января 1905 г. о том, что в Монголии, преимущественно против участка ж. д. Гунжулинъ—Куанчендзы, по­явились значительные скопища хунхузов и отряды японской конницы с артиллерией, угрожающее нашему единственному железнодорожному пути, гл-щий для охраны его двинул в тыл бригаду 41 -й пех. дивизии и всю Донскую каз. дивизию, и кроме того предоставил в распоряжение начальника тыла армии, ген. Нядарова 15 тыс. запасных н. ч. из числа следовавших на укомплектование армии 80 тыс. человек.

Вместе с тем для усиления войск Приморской области и  гарнизона Вла­дивостока, относительно которых, после падения П.-Артура, опасения усилились, направлена была туда из 1-й армии Сводная бригада (6 б-нов).

30-го января японцы действительно напали на ж. д. севернее ст. Гунжу­линъ и взорвали ж.-д. мост. В тот же день близ монгольской границы отряд нашей пограничн. стражи имел жаркое дело с значительными силами японцев и хунхузов. /174/

В итоге мы имели под Мукденом к началу февраля — 370 б-нов пехоты, 142 эск. и сот. кавалерии, 1100 полевых и горных орудий, 200 осадн. оруд. и 88 пулеметов, всего 220—250 тыс. шты­ков. Японцы имели против нас — 263 б-на, 66 эск., 900 пол. и гор. орудий, 170 осадн. ор. и около 300 пулеметов, всего 300—350 тыс. штыков. Силы эти распределялись так: против нашего правого фланга стояли армии Оку и Ноги (106 т.); против центра — Нодзу (60 тыс.); против левого фланга — армии Куроки и Кавамуры (92 т.); в стратегическом резерве у Ойямы было 33 тыс. штыков.

Днем перехода нашей армии в наступление избрано было, как уже сказано выше, 12-го февраля. Японцам это стало известно и они, как всегда, поспешили захватить инициативу действий в свои руки. 8-го февраля они первыми перешли в наступление, избрав первоначальным предметом своих действий 1-ю армию.

Вначале это наступление не отличалось особой энергичностью. Но уже 11-го февраля японцы сосредоточивают против 3-го и 2-го Сиб. корпусов и Цинхеченского отряда значительные силы, вынуждают последний к отступлению и угрожают обходом левого фланга Гаотулинской позиции. Их атаки становятся все яростнее и настойчивее. Для противодействия им — «с целью не только остановить противника, но и развить активные действия» гл-щий перебрасывает с правого фланга на левый на поддержку 1-й армии 1-й Сиб. корпус и часть своего стратегического резерва, всего 64 б-на. С прибытием этих подкреплений наступление армии Ку­роки и Кавамуры было остановлено. Ценою потерь до 40 т. чел., японцам удалось за это время, с 8-го по 19-е февраля, оттеснить лишь наш Цинхеченский отряд ¹ и завладеть Далинским перевалом. Перевал этот, лежащий на пути к Фушуну и Мукдену, имел для них важное стратегическое значение, но японцы были уже обессилены и продвинуться вперед не могли. Все их атаки не только на крайний левый фланг нашей 1-й армии, но и против её центра были отбиты. Не помогла им и осадная артиллерия, бро­савшая ежедневно по 3000 снарядов на наши позиции. Отбив 16-ю атаку, войска 1-го арм. корпуса сами перешли в наступление и гнали японцев до главных их позиций. К 20-му февраля японцы прекратили всякие активные действия против нашего пра­вого фланга, вследствие чего 1-й Сиб. корпус был возвращен на левый фланг, в свою 2-ю армию. В 1-й армии царило такое бод­рое, приподнятое успехами настроение, что, считаясь с ним, ген. Линевич просил у гл.-щего разрешения перейти со всею армией в наступление. Переход этот не состоялся, по признанию ген. /175/ Куропаткина, — «вследствие преувеличенных донесений о силах противника».

¹)  Первоначально им командовал ген. Алексеев. Последнего сменил ген. Ренненкампф. О деятельности его см. книгу: г.-л. Ренненкампф — «Мукденское сражение. 20-дневный бой моего отряда. Спб. 1908 г. Изд. В. Березовского.

Неудача, постигшая японцев на нашемъ левом фланге, заста­вила Оияму перенести центр тяжести своих действий против на­шего правого фланга.

Здесь, в первые дни февраля, пока 1-я армия отражала насту­пление японцев, дело ограничивалось перестрелкой и частными переходами в наступление отдельных частей. По бессвязности и разрозненности действий они успеха не имели. Так, напр., в ночь на 13-е февраля войска 17-го корпуса взяли с боя ж.-д. мост на Шахе, но удержать его не смогли, так как не были поддержаны соседними частями; 14-го февраля части 2-й армии атаковали предместье Сандепу, взяли его, но за собою не удержали по той же причине. От общего же наступления 2-й армии, лежавшего в основе плана операции, отказались сразу же, как и в дни сентябрьского наступления. И инищативой действий снова завладел Ойяма, кото­рый, меняя свободно центры тяжести своих ударов, заставляет теперь наши корпуса метаться с одного атакованного фланга на другой.

Сведения о сборе против 2-й армии за Сандепу у Сяобейхэ значительных неприятельских сил (предполагалось — армии Ноги) обязывали ген. Каульбарса быть особо бдительным и сильным на правом фланге расположения своей армии — на сильно укрепленной Сыфонтайской позиции. Но 13-го февраля он очищает эту позицию и уводит занимавшие ее полки частью в армейский резерв, частью на левый берег реки Хунхэ, а частью на правый. Вместо пехоты эта позиция занимается конницей, что ослабляет нашу разведку. Таким образом, в то время, когда японцы начали движение с левого берега на правый к с. Калама, в обход нашего правого фланга, — наша 2-я армия начала обратное движение с правого на левый берег.

Первое донесение о появлении значительных колонн Японской пехоты на левом берегу Ляохэ было получено 15-го февраля; в то же время стали получаться сведения о движении японцев и по пра­вому берегу Ляохэ, а также о появлении их отрядов в Синминтине.

Требовалось принять быстрые меры для встречи обходящих японских войск, на пути их к Мукдену. Генерал Куропаткин 15-го же февраля приказал ген. Каульбарсу принять немедленные меры к точному опреде-лению сил противника у Калама, намерений его и направления движения. 18-го февраля он повторил это при-казание и предложил бар. Каульбарсу составить предположение о наилучшем способе действий. Наконец, утром 20-го февраля гл-щий в третий раз просил Каульбарса выяснить, где находится левый фланг армии Ноги.

/176/

«Ни одно из этих приказаний, заявляет ныне ген. Куропаткин, выполнено не было, в результате чего главнокомандующему приходилось основывать свои решения на недостаточных и неверных сведениях о силах и расположении японцев, действовавших на правом берегу р. Хунхэ».

Вместе с тем ген. Каульбарс «ни 14-го, ни 15-го, ни 16-го февраля не представил своих соображений о том, какой план действий он предполагал бы принять для лучшего обеспечения пра­вого фланга всех трех армий от обхода войсками армии Ноги».

Сбор достаточных сил для отражения этого обхода требовал нескольких дней, почему было важно выставить, не теряя времени, к западу от Мукдена сильные заслоны, приостановить наступатель­ное движение передовых частей противника и уже под прикрытием этих заслонов произвести сбор сил, необходимых для пе­рехода в наступление. Главнокомандующий предполагал возможным, опираясь на позиции 3-й армии, с отводом правого её фланга на линию Линьшинпу-Шоуялинцза, оставить для обороны участка (между 3-й армией и р. Хунхэ и участка на правом её берегу) про­тив частей армии Оку — всего 48 батальонов; остальные же 48 батальонов 2-й армии перевести на правый берег и, подкрепив их 24 батальонами 16-го корпуса и 32 батальонами, собранными из 3-й и 1-й армий, двинуть для действий против армии Ноги.

Командование войсками, собиравшимися на правом берегу Хунхэ, было поручено ген. Каульбарсу, причем ему несколько раз было указано на особую важность быстрых и энергичных действий про­тив обходящих войск, угрожавших Мукдену и нашему един­ственному пути сообщения.

Вместо этого, ген. Каульбарс 16-го февраля производил в не­посредственной близости противника сложный и странный маневр: сводному стрелковому корпусу он приказывает перейти с правого берега реки Хунхэ на левый, а 8-му корпусу — с левого на правый. Маневр этот был выполнен только в одной части: стрелковые полки ушли с правого берега на левый, очистив важный участок фронта 2-й армии — Чжантань-Чандионь, а 8-й корпус на правый бе­рег не попал. Японцы воспользовались этим и быстрым движением вперед, вдоль правого берега р. Хунхэ, оттеснили наши отно­сительно слабые части, оставшиеся на правом берегу.

Затем ген. Каульбарс приостановил уже начатое движение свод­ной дивизии ген.-м. Голембатовского, высланной к Салинпу, как заслон, и этим лишил возможности, уже 17-го февраля, собрав у этого пункта 48 батальонов, остановить голову японских колонн. Наконец, 5-я стрелк. бригада, г.-м. Чурина, двинутая по приказанию главнокомандующего для действий против армии Ноги, распоряжением же ген. Каульбарса 18-го февраля была приостановлена в долине /177/ Хунхэ, на правом берегу, и не попала в состав войск, дей-ствовавших против армии Оку.

Все эти распоряжения ген. Каульбарса в виду начавшегося наступления японцев на правый фланг 2-й армии — оставление с. Сыфонтай, увод войск с правого берега Хунхэ, смена втянувшихся уже в бой корпусов и задержка уже следовавших к Мукдену войск, по словам ген. Куропаткина, не только открыли японцам возможность свободно продвигаться вдоль правого берега реки Хунхэ, но и замедлили поход к угрожаемому фронту подкреплений из 2-й армии.

Утром 17-го же февраля ген. Каульбарс передает большую часть конницы, предназначенной действовать против обходной армии Ноги, под начальством ген. фон-дер-Лауница для действий про­тив армии Оку. Вследствие этого распоряжения наша конница была разбита на две группы, и против обходящих колонн армии Ноги оставался только ген.-м. Греков с 20 сотнями и эскадронами; но и он в тот же день без видимой причины бросает наблюдение за головами колонн Ноги и, никем не теснимый, быстро уходит от Салинпу за дорогу из Синминтина в Мукден. Вследствие этого, сбор наших сил у Салинпу конницей не прикрывался, и ген. То-порнин, ведший 19-го же числа атаку этого пункта, действовал «в темную». Тем не менее, он действовал успешно и 18-го утром удачно продолжалъ начатую накануне атаку на Салинпу.

Но 18-го утром в отряд Топорнина прибыл ген. Каульбарс и, «в виду обозначившегося обхода правого фланга наших войск, без какого-либо давления со стороны противника, приказал отсту­пать к западным мукденским укреплениям, где войска и распо­ложились, не заняв, вопреки полученным указаниям, ни насыпи старой железной дороги, ни укрепленной позиции западнее с. Линминсанза».

Отдавая ген. Топорнину приказание об отступлении, ген. Кауль­барс вместе с тем не принял мер, чтобы установить и под­держивать связь с бригадой 41-й днвизии ген. Биргера, выдвинутой к с. Каулитунь на Синминтинской дороге для противодействия глу­бокому обходу противника вдоль реки Ляохэ. Между тем отступление наших войск от Салинпу ставило эту бригаду в тяжелое положение. Противник быстро надвигался, охватывая западный наш фронт, и уже 18-го февраля, перейдя частью сил большую Син-минтинскую дорогу, стал угрожать Мукдену с севера. Возвращав­шаяся от Каолитуня бригада эта после неупорного боя отошла к станции Хушитай.

«Отход прямо к Мукдену, — говорит ген. Куропаткин, — ставил наши войска в очень невыгодное положение, давая возмож­ность японцам, продолжая обход, делать его все более глубоким и опасным». Но ген. Куропаткин признает вместе с тем, что /178/ все же к полудню 19-го февраля мы располагали достаточными си­лами для перехода на правом берегу Хунхэ в решительное наступление.

Поэтому, прибыв в Мукден 18-го февраля, он подтвердил ге­нералу Каульбарсу необходимость не терять ни одного дня и 19-го февраля атаковать противника. Но и этого приказания командуюшщий 2-й армией не исполнил, ссылаясь на неприбытие еще на правый берег частей 2-й армии. Между тем, в его распоряжении было 119 баталионов, и если он бездействовал с ними, то, вероятно, только потому, что «не знал, где расположены вверенные его командованию войска».

Бездействие 2-й армии следует понимать однако только в смысле непроявления активности. В смысле же пассивности части 2-й армии продолжали действовать попрежнему.

Так, в ночь на 19-е февраля части 2-й армии очистили важное с. Сухудяпу, а ген. Иванов в то же время, без боя, отвел войска своей 15-й дивизии с порученной ему для обороны позиции между Хунхэ и правым флангом 3-й армии, который, таким образом, был обнажен. Остававшиеся же на правом берегу части этой армии (бригада 5-го Сиб. корпуса и 9 сотен конницы) близ с. Тунчензы перешли на левый берег.

В течение потерянного нами для наступательных действий дня 19-го февраля армия Ноги продолжала свой, становившийся глубоким и для нас опасным обход. Поэтому гл-щий вновь приказал ген. Каульбарсу 20-го числа атаковать левый фланг противника, сосредоточив для сего достаточные силы. Для этой цели был образован особый отряд силой в 49 батальонов под начальством ко­мандира 1-го Сиб. корпуса ген. Гернгросса ¹ . Но сосредоточение этого отряда совершалось крайне медленно, и только около 2-х часов дня он двинулся с линии Сахедза-Хоуха. Японцы и на этот раз не дождались нашего перехода в наступление, и пока отряд ген. Герн­гросса медленно собирался, они сами атаковали левый фланг 2-й армии и правый фланг 3-й, чтобы, разобщив их, прорваться к переправам на Хунхэ и к ж. дороге.

¹) 1-й Сиб. корпус к этому дню только что прибыл с нашего левого фланга на правый, сделав 65-верстный переход.

«Обеспокоенный, по выражению ген. Куропаткина, преувеличен­ными донесениями ген. Церпицкого об упорных атаках японцев» и полагая, что главная опасность угрожает ему с запада от Оку, ген. Каульбарс не только приостановил наступление отряда ген. Герн­гросса до выяснения результатов боя на левом фланге 2-й армии, но и ослабил этот отряд на 16 б-нов, высланных к левому флангу армии. Таким образом, имея 20-го февраля в своем распоряжении на правом берегу Хунхэ 113 батальонов, ген. Каульбарс «опять бездействовал». /179/

21-го февраля у ген. Каульбарса было 116 батальонов, но и в этот день он «почти бездействовал». Правда, в виду требования гл-щим энергичных действий, наступление нашим правым флангом продолжалось; но веденное еще с меньшими, чем накануне, силами (33 б-на), притом крайне неэнергично и разрозненно, оно было остановлено упорным сопротивлением японцев у с. Люцзяхуань. Не введя в бой всех войск отряда ген. Гернгросса, командующий 2-й армией остановил наступление и приказал перейти к обороне.

В результате, несмотря на значительность сил 2-й армии и прибывшие к ней подкрепления в составе 50 б-нов, мы за три самых важных дня, 19, 20 и 21 февраля, продвинулись вперед нашим правым флангом только на несколько верст и остановились, пе­рейдя и на западном фронте к обороне. В частности уже 21-го-февраля в составе войск, действовавших против армии Ноги, не было ни одного б-на из 2-й армии, а между тем их должно было действовать 40 (16 б-нов дивизии Голембатовскаго, 16 б-нов от­ряда ген. Топорнина и 8 б-нов бригады Чурина). Все 96 б-нов 2-й армии 21-го февраля были расположены для обороны против войск армии Оку.

«Такое распределение войск, — говорит ген. Куропаткин, --- совершенно не соответствовавшее обстановке и поставленной ген. Каульбарсу задаче — остановит армию Ноги, составляет одну из главных причин неудачи действий наших войск под Мукденом».

Начиная с 20-го февраля, японцы произвели ряд атак на наши позиции западного и северного фронта. На левом фланге западного фронта все атаки их всюду были отбиты войсками генералов Церпицкого и Гершельмана, силою в 49 батал., а в центре этого фрон­та — неприятель имел частичный успех, заставив 22-го февраля части 25-й дивизии на время отступить из д. Юхуантунь. Но на северном фронте, наиболее опасном для нас, японцы достигли серьезных успехов, овладев 22-го и 23-го февраля целым рядом деревень (Цуанванче, Цаохатунь, Паодяотунь, Падяза и Тхентунь). Отсюда противник неоднократно атаковал наш северный отряд генерала Лауница (25 б-нов), занимавший с.с. Тахентунъ—Сантайцзы—Кунцзянтунь. В то же время японские колонны продвигались все глубже на север, и 22-го февраля их передовые части показа­лись уже в 10 верстах от ст. Хушитай. Для противодействия это­му движению главнокомандующий направил к с. Цуэртунь отряд полковника Борисова из 6 батальонов.

Чтобы обеспечить отход армии к Телину, на случай если бы не удалось отбросить армию Ноги, гл-щий вечером 22-го февраля отдал приказание 1-ой и 3-ей армиям, занимавшим слишком выдви­нутое положение, отойти ночью на наши укрепленные позиции южнее Мукдена — у Фулина и Фушуна. /180/

«С болью и злобою в сердце, пишет участник этого отступления, ваши войска очищали позиции, которые они своей кровью отстояли от яростного напора японцев, о чем свидетельствовали груды неприятельских трупов, валявшихся пред окопами. Вместо с нетерпением ожидаемого перехода в наступление, — опять отступление! Японцы, кажется, не верили в свое счастье, так, нерешительно слеовали они за отступающими» ¹).

¹)  Суханов. Краткий очерк операций на Шахе и под Мукденом, стр. 47.

Потерпев неудачу в своих попытках остановить обходившую наш правый фланг армии Ноги первоначально на линии Салинпу — старая насыпь железной дороги, а затем по линии большой Син-минтинской дороги, гл-щий решил еще раз попытаться остановить этот обход на линии Кусатунь — Цуэртунь, а при благоприятных условиях и перейти в наступление с этой линии.

Для этой цели 24-го февраля мы располагали отрядами: полков­ника Борисова (6 бат.), занявшего с.с. Тунчанцза, Кусатунь и Сеситунь, — ген.-м. Артамонова (9 бат.) — у с. Цуэртунь, и ген.-лейт. Гер­шельмана (14 бат.), взятого из резерва 2-й армии и направленного к с. Цуэртунь, всего 29 батальонами.

Общее командование этими силами было поручено командиру 8-го корпуса, ген.-лейт. Мылову, которому гл-щий указал 24-го февраля, совместно с войсками ген. Лауница, атаковать с. Тхеинтунь. Атака эта велась, однако, разрозненно, без тщательной разведки и соглашения с ген. Лауницем и успеха не имела. К тому же сильная буря, поднявшая тучи песку, затрудняла действия войск. Японцы, утвердившись в с. Тхеинтунь и отчасти в с. Сантайцзы, продолжали наступление на северо-восток.

Таким образом, и 24-го числа противник не был отброшен с наиболее угрожавшего нам направления. Между тем вечером того же дня получено было донесение о походе еще утром про­тивника к р. Хунхэ, преимущественно против участка Фулинъ — Сяофаншинъ, занятого слабыми частями 1-ой армш, 4-го и 2-го Сибирских корпусов.

Считая положение опасным и полагая, что «при дальнейшем промедлении отходом к Телину, несколько наших корпусов, наиболее выдвинутых к югу и юго-западу, будут отрезаны. Гл-щий вечером того же 24-го числа приказал в ночь на 25-е февраля начать отступление к Телину ¹.

¹)   По свидетельству военного корреспондента итальян. газеты «Corriero della sera» при японской армии Луиджи Барцини, «японские армии были поражены неожиданным отступлением русских после продолжительной и геройской обороны. На некоторых пунктах боя было такое впечатление, что сражение безусловно потеряно» (японцами); «Ноги находился под Мукденом в том же положении, как Куроки под Ляояном». У японцев повсюду начинал чувствоваться упадок духа» («Японцы под Мукденом», пер. с итальян.,  изд. В. Березовского). — «По японским описаниям теперь выясняется, говорит г. Суханов, что в этот день утомление японцев достигло высшей степени. /181/

В этот же роковой день, 24-го февраля, японцы прорвали око­ло с. Шуйанъ расположение нашей 1-ой армии, отбросив от этого пункта части 4-го Сибирского корпуса. Командир соседнего, 2-го Сибир. корпуса, ген. Засулич отнесся к этому прорыву пассивна и, продолжая занимать позицию на р. Хунхе у с. Сяофаншинъ, толь­ко загнул свой правый фланг. Противник же распространился по долине Сесышуа-Хушинпу, и сделанная ночью попытка выбить его из последнего селения успеха не имела.

За ночь с 24-го на 25-е февраля положение наше еще более ухудшилось: на правом фланге японцы отбросили отряд полков­ника Борисова к с. Сяогоуза, а против Сантсейцзы ворвались в рощу императорских могил; на востоке значительные отряды японцев появились в виду Мандаринской дороги, назначенной служить путем отступления 3-й армии. Один из прорвавшихся сюда японских отрядов, с высот у с. Синдягоу, открыл даже артиллерийский огонь по этой дороги у с. Тава.

Между тем отданное еще 20-го февраля приказание об отводе обозов своевременно не было исполнено, и теперь часть обозов 2-й и 3-й армий, вытянувшись из-под Мукдена лишь в ночь на 25-е февраля, задержала отход 5-го и 6-го Сибирских и 17-го арм. корпусов. Прорвавшиеся у Щузана японцы с утра 25-го числа на­чали сильно теснить левый фланг войск ген. Мейендорфа (1-й арм. корп.). Высылаемые на подкрепление войска действовали раз­розненно и были оттеснены на северо-запад. К 10 ч. утра войска ген. Мейендорфа находились в полном отступлении и не на северо-восток, а на северо-запад к Мандаринской дороге, которую и перешли между с.с. Тава и Пухе. Части 6-го Сиб. корпуса начали отступать преждевременно и этим обнажили правый фланг 1-го армейского и левый фланг 17-го армейского корпусов. Вместо фронта на юг, им пришлось занять позиции фронтом на юго-восток. После горячего боя эти части, силою до 30 батальонов, так­же были вынуждены преждевременно отступить и отошли не к с. Тава, а к западу от Мандаринской дороги, южнее его. Этим отходом японцам был открытъ доступ к Мандаринской и далее к железной дороге на участке между Мукденом и Унгентунем. Выдвинувшись на этот участок около 2 час. пополудни, когда не только арьергарды, но и хвосты главных сил 2-й армии еще не прошли с. Вазые, японцы взяли во фланг наши войска, вследствие чего мы оставили и с. Сантайцзы, быстро занятое японцами. Тогда между с.с. Вазые и Сантайцзы образовалось дефиле шириною менее чем в четыре версты, через которое и должны были пробиваться части 2-й и 3-й армий, поражаемые с двух сторон ¹. Некоторые части (отряды ген. Ганьенфельда и Соллогуба), пытавшиеся пробиться восточнее этого дефиле, погибли или были взяты в плен.

¹) 1-я армия, отделившаяся после прорыва японцев у Щузана от остальных армий, отступила в полном порядке. /182/

К 10 час. утра расстояние между японскими войсками, действовавшими к западу от железной дороги (Тунчанцза-Тхенитунь) и прорвавшимися к Мандаринской дороге с востока (Синдягоу), со­ставляло всего 10 верстъ. Необходимо было не допустить дальнейшего сжатия района отступления 2-й армии, остановив наступление противника к железной дороге с запада и особенно с северо-запада.

Для этого гл-щий выдвинул из своего резерва два отряда: 18 батальонов под начальством ген. Зарубаева и 10 батальонов 72-й пех. дивизии. Первый отряд надежно прикрыл железную дорогу между станциями Хушитай и Сантайцзы, а второй — остановил наступление противника и поддержал правый фланг отряда ген. Артамонова. Организация обороны Мандаринской дороги у с. Тава возложена бы­ла гл-щим на ген. Дембовского. Продержавшись здесь с утра до 4 час. пополудни, ген. Дембовский очистил позицию и вынужден был уклониться к западу от неё. С наступлением темноты бой стих.

Ночью войска продолжали отступление под прикрытием арьер­гарда ген.-лейт. Мылова и отряда ген. Зарубаева и 26-го февраля на­чали занимать позицию в 12 верстах южнее Телина на р. Фанхэ.

28-го февраля передовые части противника подошли к этой позиции, и 1-го марта ее атаковали, но были отбиты с большим уроном.

Двухнедельные бои сильно расстроили многие части войск, осо­бенно 2-й и 3-й армий. Надо было собрать массу отделившихся от своих частей ниж. чинов, надо было разобраться в обозах и парках, часть которых ушла за Телин, надо было пополнить бое­вые запасы, а для этого необходимо было выиграть пространство ме­жду нами и японцами. Эти причины и обнаруженный нашей кон­ницей обход противником по правому берегу Ляохэ (на Факумынъ) праваго фланга наших армий заставили гл-щего отказаться от при­нятая боя у Телина, и 1-го марта он отдал приказ об отступлеии всех армий на Сыпингайские позиции.

Во время всех этих боев, длившихся безпрерывно две недели, мы потеряли убитыми, ранеными и без ве-сти пропавшими: генералов, офицеров и чиновников — 2,165 и нижних чинов — 89,300. Кроме того, мы потеряли 34 орудия, главным образом — при отступлении, вследствие паники, скопления обозов на перепра-вах и переездах.

Мы изложили здесь события грандиозной по своим размерам битвы по труду ген. Куропаткина, — посколъку он стал уже достоянием гласности — чтобы иметь возможность привести его суждения о причинах этой новой нашей неудачи. Таковыми он считает:

1) вероятное превосходство сил противника; /183/

2)   слишком позднее обнаружение нашей корницей обхода противником нашего правого фланга, когда «значительные колонны японской пехоты появились уже у с. Калама, на одной высоте с правымъ флангом наших позиций;

3)   совершенно недостаточную энергию к-щего 2-й армией в деле отражения обходившей нас армии Ноги, вследствие чего мы потеряли семь наиболее важных дней, с 16-го по 25 февраля;

4)  совершенно недостаточную осведомленность к-шаео 2-й армией о силах и расположении противника, обходившего правый фланг 2-й нашей армии, вследствие чего некоторые распоряжения гл-щего являлись излишними или ошибочными;

5)   непринятие к-щим 2-й армией при полной к тому возможности, должных мер к восстановлению нарушенной большим перемешиванием войск корпусной, дивизионной и бригадной организации и необразование им резерва из 10-го арм. корпуса,  чем  восстанавливалась бы организация других корпусов, и к
чему 23-го февраля была полная возможность;

6)  отставление им же 19-го февраля от командования своими корпусами генералов Мылова (8-м), Топорнина (16-м) и Кутневича (свод. стрелк.), без замены их другими лицами, вследствие чего бездействовали и штабы этих корпусов;

7)   отмена им атаки отрядом ген. Лауница 25-го февраля д. Тхенитунь, облегчавшей отступление армии, без доведения о том до сведения гл-щего;

8)   совершенное непонимание им обстановки, что видно из того, что, теряя время, растягиваясь кордоном,  действуя только оборонительно, он, видимо, не признавал опасным появление армии Ноги  севернее Мукдена и обход ею наших позиций;

9)   недостаточную 25-го февраля.энергию начальствующих лиц 3-й армии в преодолении препятствий на путях отступления её частей и пассивное отношение их к выходу японцев к Мандаринской дороге, выразившееся в том, что вместо атаки противника колонны 3-й армии уклонились к западу на  пути
отступления 2-й армии;

10) неисполнение начальством 2-й и 3-й армий отданного гл-щим еще за несколько дней до начала отступления приказания об отводе в тыл к северу обозов, очутившихся впоследствии чуть не в боевой линии, что и вызвало по­терю нами значительного числа орудий, зарядных ящиков и повозок.

11) недостаточную энергию начальника 2-й Сиб. пех. дивизии и командира 2-го Сиб. арм. корпуса (ген. Засулича) в воспрепятствовании как прорыву против­ника у Юузана, так и к дальнейшему распространеню его частей на север от Мандаринской дороги.

Впрочем главным виновником Мукденской неудачи ген. Куропаткин называет в своем отчете самого себя по следующим основаниям:

1)   он не проявил должной настойчивости въ сборе пред началом операции возможно большего стратегического резерва;

2)   он оказал излишнее доверие донесениям ген. Чичагова о сборе значительных отрядов японской конницы и хунхузов для нападения в тылу у нас на железную дорогу, для которой он ослабил себя ко времени  решительного боя на бригаду пехоты и казачью дивизию;

3)   он недостаточно энергично боролся против перемешивания частей войск и по ходу боя вынужден был   подчас сам способствовать такому перемешиванию;

4)   убедясь в пассивности и малой энергии командующего 2-й армией, он не принял на себя лично командование войсками на правом берегу Хунхэ и таким /184/ образом не обратился в командующего армией; в другом случае он не обратил себя в корпусного командира и, наконец,

5) он не взвесил должным образом относительного настроения наших и японских войск и качества начальствующих лиц, вследствие чего упорствовал в надежде победить японцев: несмотря на неудачные действия 17—31-го февраля войск 2-й армии, он, гл-щий, отдал приказ об отступлении позже, чем то следовало сделать; вера в победу войск 2-й армии под Мукденом должна была исчезнуть у него днем раньше — и тогда отступление армии могло совершиться в полном порядке.

Несмотря на все кажущееся бесристрастие этих самообличений ген. Куропаткина, все же ясно стремление его главную ответственность за неудачу возложить на ген. Каульбарса.

— «Но не из злой же воли, — говорит ген. шт. полк. Шеманский в своем разборе мукденской операции, — г. Каульбарс упустил и не исполнил части поручений: очистил с. Сыфонтай, увел войска с южного берега Хунхе,  затеял «шассе круазе» (как выразился ген. Куропаткин) войск сменою их, замедлил высылку 48 б-нов в резерв, отменил 18-го атаку Салинпу с отводом Топорнина ближе к Мукдену.

—               «Навьючивать на человека явно не шибких способностей и энергии без числа поручения — значит поступать неискусно», — говорит г. Шеманский, отмечая, что «всего вниманию ген. Каульбарса поручалось для весьма сложной, поспешной и кипучей деятельности дюжина отдельных частей, страшно разбросанных и плохо с ним связанных». — «Тут легко ждать промахов и странно им только удивляться. Взяться самому за организацию операции против японского обхода было бы проще» ¹.

¹) А. Д. Шеманский «Мукденская операция русско-японской войны 1904-1905 гг. Военное сообшение сделанное в собрании офицеров ген. штаба варшав. воен. округа».

Мы полагаем, что основныя причины неудачи и на этот раз были все те же: отказ от инициативы наступления, подчинение своих действий воле противника и забвение верного психологически суворовского правила: «атакуй, с чем Бог послал...»

 

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Цусима. — Мир.

 

Потрясенное размерами «мукденского погрома», взволнованное слухами о панике, расстройстве и деморализации армии после этой новой неудачи, изверившееся в возможность добиться хоть одной победы в этой роковой для нас войне, русское общество снова очутилось на распутье своих судеб. Снова, как и после падения П.-Артура, оно глухо волновалось, в душе своей решая роковой вопрос, что больше отвечает пользам и чести России? Продолжат /185/ ли бесславную войну, в которой наши катастрофы росли в своем размере и значении, как снежный ком, — или теперь же заключить бесславный мир, пока новое военное несчастие не даст нашему счаст­ливому противнику право и возможность продиктовать его позорные условия. Но чаша горьких унижений, определенная судьбою, не была еще осушена до дна. Рок требовал от нас новой, страш­ной гекатомбы. Война продолжалась. Во главе манчжурских армий был поставлен новый вождь: ген.-от-инф. Линевич, доблестное поведение армии которого в мукденских боях, и порядливое отступление которой среди паники, хаоса и расстройства остальных двух армий одно служило нам хоть слабым утешением в несчастии ¹. Вторая тихоокеанская эскадра продолжала свой путь. И человеческое сердце, столь склонное к надежде, снова стало верить, что ген. Линевич есть именно тот вождь, который, «не мудрствуя лу­каво» сложными маневрами армий и верой в «стратегические линии», даст нам, наконец, победу одною лишь своею непреклонною во­лею, упорством в достижении её и верой в силу духа армии. Ка­залось, что «история повторяется» — и снова методичного, но несчастного «Барклая» сменил «старик Кутузов». Передавали из уст в уста, как, объезжая армии, Линевич вызвал вперед георгиевских кавалеров и, сняв фуражку, поклонился им со словами: — «Кла-няется вам низко моя седая голова. Надеюсь, что, как и прежде, вы не покроете её позором, что победим врага...» И вспо­минали при этом слова Кутузова при объезде им нашей армии под Царевым-Займищем: «С такими молодцами отступать!.. По­милуй Бог!..»

¹) Назначение ген. Линевича состоялось 2 марта, т.-е. через 4 дня после мукденского сражения. Ген. Куропаткин по собственному желанию остался при армии и был в скором времени назначен командующим 1-й манчжурской армией.

Верили, что эскадра Рожественского, удивлявшая уже мир своим походом вокруг берегов Европы, Африки и Азии, удивит, его и победой над непобедимым дотоле флотом адмирала Того и сокрушит его господство в Тихом океане. На ней, на этой эскадре, и сосредоточились после мукденского погрома, обессилившего нашу армию в Манчжурии, все упования русского общества. Обольщенное газетной шумихой, поднятой некоторыми воинственными публицистами, непосвященное в порядки, царившие под шпилем нашего адмиралтейства, оно верило в эту «армаду», полагая, что эта «последняя ставка» в нашей столь затянувшейся и злополучной игре с Японией хорошо рассчитана и достаточно сильна.

Мысль об усилении нашего флота в Тихом океане возникла с началом войны. Хоть поздно, но естественно и властно ее по­ставили события — и в конце февраля 1904 года приступили к её осуществлению. В состав новой тихоокеанской эскадры были предназначены /186/ назначены 4 броненосца типа «Князь Суворов», бр. «Наварин», крейсеры «Адм. Нахимов», «Олег», «Светлана», «Изумруд» и «Жемчуг» и несколько миноносцев. К ним должен был присоединиться возвращавшийся с Дальнего Востока «для капитального ремонта в Кронштадтском порте» отряд судов к.-адм. Вирениуса: бр. «Ослябя», крейсеры «Аврора» и «Дмитрий Донской» с нескольними миноносцами. 12-го апреля 1904 г. командовать этою эскадрою назначен был ген.-ад. вице-адм. 3. П. Рожественский.

Герой русско-турецкой войны, он пользовался во флоте репутацией человека с тяжелым, но сильным характером, — строгого, подчас даже грубого командира, но знающего свое дело, — сурового, но справедливого исполнителя закона. Эти качества проложили ему путь к высокому посту начальника главного морского штаба. И те­перь, когда возник вопрос об отправке 2-й тихоокеанской эскадры на Д. Восток, всеобщее внимание остановилось на нем. Вспомнили его блестящий «показ» стрельбы учебного артиллерийского отряда судов Балтийского флота императору Вильгельму под Ревелем, на­кануне войны — и, как образцовому моряку-артиллеристу, вверили осуществление последней надежды России. Но и его недюжинной энергии, властной требовательности, близкого знания той администра­тивной машины, которая именуется главным морским штабом, и редкой честности оказалось недостаточно для того, чтобы преодо­леть косность, рутину и «канцелярские порядки» в деде создания новой «армады».

Работы по достройке новых судов и подготовке к далекому и ответственному плаванию старых кораблей шли однако «далеко не в той мере, как это было бы возможно, — говорит г. Кладо, — если бы действительно с этим считали нужным торопиться».

«За семь месяцев, даже считая начало работ с 1 марта, можно было изготовить и бр. «Слава» и переменить артиллерию на «Наварине», «Нахимове», «Александре II», «Николае I и «Памяти Азова», привести в полную исправность «Адм. Сенявин», «Адм. Ушаков» и «Ген. Адм. Апраксин» и приготовить значительное количество миноносцев, которые и так уже давно находились в постройке...» ¹.

¹) «Русско-японская война на суше и на море, вып. VIII, стр. 227. Изд. В. Березовского.

Слабость качественного и количественного состава снаряжаемой эскадры с самого начала возбуждала опасения многих за успех предприятия. Опасения эти усилились после морских боев порт-артурской эскадры 28 июля и 1 августа, приведших ее к разрушению, и после сражения под Ляояном, отступление от которого, казалось, обрекало Порт-Артур на близкую гибель. Стали колебаться, отпра­влять ли уже вторую тихоокеанскую эскадру по её назначению — и 30 августа 1904 г. в Петергофе, состоялось по этому вопросу совещание. /187/ Если верить г-ну Кладо, то «огромное большинство» его участников высказалось против посылки эскадры, — «но ее отстоял адм. Рожественский, упорно восстававший и в это время против всяких её подкреплений» ¹.

¹) «Русско-японская война на суше и на море», вып. VIII, стр., 227. Изд. В. Березовского.

Мы, однако, склонны усомниться в утверждении этого последнего обстоятельства почтенным моряком-публицистом, явно не расположенным к адм. Рожественскому, в его характеристике и оценке его деятельности. Мы имеем основания думать, что адм. Ро­жественскому лучше других были известны недостатки снаряжав­шейся им эскадры, органические недостатки всего нашего флота и всей постановки у нас военно-морского дела, — вся трудность по­ставленной ему задачи и весь минимум возможностей успешного её выполнения, и у нас нет никаких оснований полагать, что он не сознавал той ответственности, которую нес в качестве вождя этой эскадры. Мы не имеем, правда, документальных данных утверждать, что он не только не скрывал от тех, кому то ве­дать надлежало, всей рискованности предприятия, но молва настой­чиво передавала, что он лишь подчинился приказу идти, «верный долгу никому не уступать чести быть первым в рядах людей, добровольно идущих к кровавому расчету» ¹.

¹) Вл. Семенов. «Расплата», стр. 272.

Во всяком случае же, несомненно, что с пути он доносил с солдатской прямотою, что «надежды на успех он не имеет» ¹. Это было ясно для всех, даже иностранцев, и один из английских адмиралов за несколько дней до цусимского сражения вы­разился, что «Рожественский ведет свою эскадру с чувством чело­века, идущего на собственные похороны». И в этом чувстве без­надежности крылась уже одна из причин цусимской катастрофы. Вот, какими штрихами обрисовывает г. Вл. Семенов в «Рас­плате» состояние 2-й тихоокеанской эскадры:

—    Почему это взяли с собою «Сисоя»? — спрашивает автор старшего механика на бр. «Князь Суворов». -  Ваш отряд 18-узловой, а ведь он, дай Бог на 14!

—    Скорость тут не играет роли: «Сисой» свои 14 даст, а на «Бородине» при ходе 12 узлов, уже греются эксцентрики; что же касается «Орла», то он вовсе не успел сделать положенных испытаний, и на какую его скорость можно рассчитывать — совершенно неизвестно. «Суворов», «Александр» и «Ослябя» — ну, эти, пожалуй, 15—16-узловые.

—    Ну, а «Наварин» и «Нахимов» с их пушками в 35 калибров на устарелых установках?.. «Донской», эта старая коробка?..

—    Да кого же брать-то? Если бы можно было снарядить, прихватили бы с собой и «Мономаха» и «Корнилова» и всякую другую рухлядь. Ведь это все корабли, /188/ числящееся боевыми судами  флота. Нельзя же теперь, когда началась настоящая война, объявить все это хламомъ!..²

—    Но «Слава», «Олег», «Изумруд»?..  Где они?..

—    Про «Славу» и говорить нечего: она и через год еще вряд ли будет готова. «Олег», «Изумруд» — не только не начинали испытаний, но даже постройкой не вполне закончены. Прислали их в Ревель, но в таком виде, что адмирал решительно отказался навязывать себе на шею эту обузу. Говорит, догонять нас в дороге ³.

¹) Его же. «Цена крови». — «Вестник Европы». 1909 г. май, стр. 80.

²) Разговор происходил в день выхода эскадры в поход.

³) «Расплата», стр. 231—232.

Эскадра шла без транспортов со снарядами, без всякого материала и личного состава для оборудования временных баз, без подводных лодок, без воздушных шаров и змеев, с одним лишь транспортом—мастерской, да и то мало исправной. Хорошо и обильно снабжена она была лишь приборами беспроволочного те­леграфа, да углем, сыгравшим, однако, в бою роковую роль ¹. Но единственно, чем сильна была эскадра, — и она это доказала в бою, — духом личного состава. Он был укомплектован лучшими офице­рами нашего флота, большинство которых сами просились в поход, не закрывая глаз на его трудности и малые шансы успеха.— «Чего вам пожелать? Победы?» — спросил на прощанье сотрудник «Нов. Времени» командира кр. «Олег», кап. 2 р. Добротворского. — «Пожелайте со славою умереть», — ответил тот. И прав был певец этой роковой эскадры, погибший вместе с нею, лейтенант К.. К. Случевский, закончивший ряд поэтических картин этого беспримерного похода в письмах «С моря» следующими строками:

- Готовы мы к смертельной битве. За други жертвовать свои. Услыши нас в своей молитве. Да воля сбудется твоя ².

¹)  Об угольных погрузках на эскадре адм. Рожественского см. отдельную главу в книге В. Кравченко — «Через три океана» (СПБ. 1910 г.).

²)  Лейтенант С. (К. К. Случевский) — Стихотворения.

1-го октября 1904 года эскадра вышла из Либавы. Через месяц ее отправился догонять отряд из 2-х крейсеров и нескольких миноносцев, не успевших изготовиться к сроку. А в на­чале февраля 1905 г, двинулась за нею вслед и 3-я тихоокеанская эскадра, под командой к.-адм. Небогатова (4 броненосца: «Император Николай 1-й», «Адм. Ушаков», «Ген.-адм: Апраксин» и «Адм. Сенявин»). Формирование её и подготовка начались лишь осенью 1904 г. И если качественно была слаба эскадра адм. Рожественского, имея в своем составе старые разнотипные суда и небронированные крейсера, половина которых по своей тихоходности не годилась даже для разведок, то 3-я эскадра была еще хуже, и суда её, еще более /189/ старые,  еще более разнотипные, по справедливости названы были кем-то «калошами» ¹.

¹)  Три корабля с адмиральскими именами были «броненосцами берего­вой обороны», а не дальнего плавания. Относительно бр. «Имп. Николай I» свидетель по делу Небогатова шкипер дальнего плавания, Преображенский сказал на суде, что «на таком старом сапоге только и осталось, что сдаться». (Е. В. Дубровский. — «Дело о сдаче японцам 1) мин. «Бедовый» и 2) эскадры Небогатова. Отчет, стр. 152).

Показания свидетелей, допрошенных по делу о сдаче эскадры Небогатова, дали такую картину её подготовки и боевой готовности:

«При отправке из порта Императора Александра III (Либава) снаряды перед нагрузкой на броненосец вываливали кучей на снег для того, чтобы не платить каких-то там 3 руб. штрафа за простой вагона. Затем для перекладки сна­рядов приходилось спешно нанимать рабочих и платить им гораздо более 3 рублей. Снарядов мелких был боевой комплект, снарядов покрупнее — не так много, двенадцатидюймовых недоставало еще более ¹. Дальномеров было три — один хуже другого; усовершенствованные прицелы были получены в день отхода эскадры и отправились с ней даже не распакованными. Обращаться с ними никто не умел. Если прицелы были чересчур новы, зато пушки были слишком стары, с поршневыми затворами, на станках архаических систем, предельной дистанцией имели 51 кабельтов ² (тогда как японцы начали жа­рить с 70). Спасательных снарядов было десятка два на броненосце с ко­мандой в 600 чел., причем половина поясов обветшала так, что пробка с них сыпалась.

«... Большинство матросов не умело пользоваться койкой для того, чтобы держаться на воде и койки их перевертывали...

«... Относительно действия наших снарядов достаточно привести показание офицера, шедшего на крейсере «Идзумо» в японский плен. Двенадцатидюймовый снаряд наш попал в кают-компанию крейсера, взорвался, выворотил какую-то рубку, переборку, лестницу, раздробил в щепы груду дерева... и ни одна щепочка не носила следов обжога...

«... Офицеры, отправляясь в поход, отлично знали с какими недоста­точными средствами для борьбы они идут, и подавали рапорты, просили, требо­вали. В лучших случаях требуемое давали в недостаточном количестве (сна­ряды), в менее благоприятных отвечали, что требуемого нет (спасательные средства, усовершенствованные прицелы), в худших — совсем не отвечали...³»

¹) Речь идет собственно о флагманском судне эскадры, бр. «Имп. Николай I».

²) Кабельтов — 100 сажен шестифутовой меры.

³) Е. В. Дубровский. — «Дело о сдаче японцам 1) миноносца «Бедовый», 2) эскадры Небогатова. СПБ. 1907 г. Стр. 146, 147, 149 и 150.

Немудрено, что, в последствии, на суде г. Небогатов так охарактеризовал несоответствие вверенной ему эскадры постановленной ей задаче: — «Собака не может исполнить того, что требуется от лошади...» Естественно возникает вопрос: почему же он все-таки пошел с такою эскадрою? И на это он ответил столь же харак­терно: — «Прослужив 40 лет, аккуратно получая 20-го числа то, что полагалось, — что же тут было рассуждать. Я пошел... и задачу свою исполнил так, как только можно было ее исполнить: порученную /190/ эскадру привел в наилучшем виде, какой она могла иметь к назначенному месту... Дальнейшее меня не касалось» ¹.

¹) Там же, стр. 171—172.

Действительно, при всех своих недостатках, обе наши эскадры совершили переход из Балтийского моря  вокруг всей Африки и Азии в таком порядке, что повергли в изумление весь мир и вызвали восхищение моряков всех стран. Ни одного поврежденного корабля! И это — без возможности где-либо произвести исправление или войти в док, при необходимости производить погрузки угля не только на открытых рейдах, но даже в открытом море!

— «Это чудо — восклицает г. Кладо, — которому никто бы не поверил, если бы оно не совершилось перед нашими глазами. В этом случае адм. Рожественский и Небогатов и весь личный состав эскадр выказали высокое искусство. В особенности надо отдать справедливость нашим механикам, которые сумели предохранить машины и при том далеко не все лучшего качества, — от поломок».

Поход 2-й эскадры был омрачен одним лишь эпизодом, т. н. «Гулльским инцидентом». Официально он излагается до сих пор так: проходя Ла-Манш, эскадра наша ночью с 8-го на 9-е октября приняла в темноте суда английских рыбаков, бывшие на Доггер-банке, за японские миноносцы и открыла по ним огонь, продолжав­шийся 20 минут: один пароход был потоплен, 2 рыбака убиты, 29 ранено. Событие это произвело чрезвычайную сенсацию во всей Европе. Особенно, конечно, волновались английские газеты; они иначе не называли эскадру адм. Рожественского, как «эскадрой бешеной собаки», которую необходимо либо вернуть, либо уничтожить. Но бо­лее всего общественное мнение Англии было возмущено тем фактом, что «один из русских миноносцев до утра оставался на месте происшествия и не оказал никакой помощи рыбакам, спасавшим своих товарищей».

Впоследствии оказалось, что этот миноносец был японский. Автору «Расплаты», г. Вл. Семенову пришлось лежать в Сасебо, с командиром его, который, в дни Портсмутского мира, не скрывал уже более, что одновременно с нашей 2-й эскадрой двинулся из Европы в Японию — «конечно, не под японским флагом» и отряд японских военных судов, купленных, вероятно, в английских верфях и там снаряженных. С этого-то отряда, днем 8-го октября 1904 г. адм. Рожественского мистифицировали рядом сообщений по беспроволочному телеграфу, от имени отставшего от эс­кадры транспорта «Камчатка», сперва, что он атакован минонос­цами, потом, что он ведет с ними бой и, наконец, что, отстре­ливаясь, уходит различными курсами. Весь этот вздор завершился в 11 час. вечера 8-го октября просьбою — все от имени «Камчатки» — «показать место флагманского корабля» «Суворова» (т.е. широту и долготу) и обозначить место эскадры прожектором». Очевидно, Рожественскому /191/ готовилась участь Макарова. Когда на этот коварный вопрос был дан уклончивый ответ, телеграммы прекратились. А ночью, замешавшись в флотилию рыбачьих лодок, быть может, нарочно собранных, миноносцы этого отряда атаковали нашу эс­кадру.

Ведь, не английские же рыбачьи лодки причинили нашему кр. «Аврора» четыре подводные пробоины от 45 и 75 миллиметровых снарядов, оторвавших руку священнику этого корабля и ранивших легко одного комендора.

Ведь, не рыболовным же снарядом была самодвижущаяся мина Шварцкопфа, найденная рыбаками в ноябре того же 1904 г. на юго-восточном берегу Немецкого моря.

А когда адм. Рожественский, узнав о шуме, поднятом против него и его эскадры английской прессой, опубликовал в лондонских газетах, что все его миноносцы были впереди эскадры на 200 и более миль, — факт, легко поддававшийся проверке, — и что по­этому «миноносец», остававшийся на месте происшествия до утра, был несомненно из числа тех, которые атаковали эскадру, и, бу­дучи подбит, исправлял свои повреждения или поджидал товари­щей, — шум сразу стих — и инцидент был быстро улажен дипломатическим путем ¹.

¹) См. подробнее об этом инциденте в книге г. Вл. Семенова — «Расплата» (СПБ. 1908), стр. 251—258, 265—268.

В Танжере 2-я эскадра разделилась: 5 броненосцев и 2 броненосных крейсера пошли кругом Африки, а остальные суда напра­вились чрез Суэцкий канал ¹. Вся эскадра вновь соединилась в Носсибее, на Мадагаскаре, 24-го декабря 1904 г. Здесь ее уже ждало печальное известие о падении П.-Артура и об уничтожении всей 1-й тихоокеанской эскадры. — «Очевидно, — говорит г. Кладо, — дальней­шее упорство в продолжении пути эскадры было чистым безумием.» ² Но рок увлекал Россию — и Рожественский получил приказание идти по назначению.

¹) Следом за этим отрядом прошел через канал и указанный выше отряд японских судов («Расплата», стр. 267).

²) Война с Японией на суше и на море. Изд. В. Березовского, вып. VIII, стр. 228.

25-го апреля, у берегов Анама, 3-я эскадра соединилась со 2-ю — и в тот же день адм. Рожественский отдал по соединенной эс­кадре приказ, в котором писал: — «Японцы беспредельно преданы престолу, не сносят бесчестья и умирают героями. Господь да укре­пит и благословит нас исполнить завет Государев и кровью смыть горький стыд Родины».

Пополнив запасы угля, эскадра двинулась на север, направляясь к Корейскому проливу. Ей предстояло на выбор два пути: или идти между материком и Японией или, обогнув южные японские /192/ острова, через Сангарский пролив прорываться во Владивосток. В первом случае надлежало пройти узким Цусимским  проливом, что сделать незаметно было нельзя, — и бой был неизбежен; во втором — эскадра могла дойти незамеченной до Сангарского пролива, а от него до Владивостока оставалось уже 350 миль; в первом случае бой должен был разыграться вблизи японских военных портов; во втором — единственный ближайший японский порт Майцзыру был в 250 милях, атаки японских миноносцев были здесь менее вероятны, чем в узком Цусимском проливе и, наконец, в то время, как последний мог быть минирован, Сангарский пролив был безопасен, так как его минировать нельзя. Проход Корейским проливом имел лишь то удобство, что уже около Шанхая можно было отпустить все транспорты, связывавшие скорость хода эскадры и требовавшие в бою сильного конвоя. Ве­роятно, это соображение и склонило курс эскадры к Корейскому проливу. К сожалению, привычка к полумерам сказалась и тут и уничтожила и это единственное преимущество избранного пути. 12-го мая отпущены были в Шанхай лишь некоторые транспорты; часть их («Анадырь», «Иртыш», «Камчатка», «Корея», буксирные пароходы «Русь», и «Свирь») остались при эскадре и для защиты их, на случай боя, адм. Рожественский отделил все крейсера и тем ослабил боевые силы эскадры на 36 — 6" орудий и на 29 — 120 мил­лиметровых. — «При таких условиях, — замечает один из участников Цусимского боя, — эскадра производила впечатление бойца, которого отправляют на кулачный бой, предварительно надев на него вериги»¹.

¹)  См. «Последние дни 2-й тихоокеанской эскадры»; Воспоминания одного из участников Цусимского боя. СПБ. 1906 г.

На следующий же после этого день, 13-го мая впервые было об­наружено присутствие вблизи неприятельских судов, производивших сигнализацию беспроволочным телеграфом. К сожалению, адм. Рожественский почему-то воспретил «Уралу», на котором был сильнейший аппарат этого телеграфа, спутать своим током япон­ские телеграммы ¹, и потому Того мог потом написать в своем рапорте: «Хотя наша эскадра и была еще в расстоянии нескольких десятков миль от неприятеля, мы знали её расположение и движение так, как будто она была перед нашими глазами».

¹) Там же, стр. 41.

Ночью ждали минных атак; но японцы берегли свои мино­носцы, «чтобы добивать нас после боя» ¹.

¹) Там же, стр. 38.

И вот день его настал. В 5 ч. утра 14-го мая наша эскадра вошла двумя колоннами в Цусимский пролив. Занималась заря цусимского дня печальной памяти. Небо было безоблачно. В воздухе стояла мгла, которую не смогли рассеять в течение всего этого дня /193/ лучи солнца, и которая мешала видеть что-либо далее 70 кабельтов. Эскадра Того (5 броненосцев, 8 крейсеров 1-го ранга, 15 крейсеров 2-го ранга, 1 бр-ц береговой обороны, 7 канонерок, 17 больших миноносцев и 85 малых, всего 140 судов с 18,000 чел. экипажа) уже стояла в боевом порядке севернее о-ва Цусимы.

В 1 ч. 55 м. Дня он отдал ей приказ начать бой и поднял сигнал: — «От результата боя зависит судьба империи. Пусть ка­ждый напряжет все свои силы».

И в то время, как наша эскадра начинала перестраиваться из походного строя в боевой — в одну колонну, японские суда только еще открыли свой огонь — меткий, энергичный, методичный — сосредоточи­вая его на наших головных судах — и спутали весь наш маневр. На наших кораблях, заваленных углем и имевших много дере­ва в своем составе, начались пожары. Первым вышел из строя головной корабль левой колонны — «Ослябя» (кап. I р. Шеин) и в 1 ч. 10 м. дня затонул носом вниз. Следом за ним, в 2½ потерял способность управляться и головной корабль правой колонны «Князь Суворов» (кап. I р. Игнациус). На нем начались пожа­ры, и он также вышел из строя. К 5½ ч. он уже весь был объят пламенем и имел значительный крен. Находившийся на нем начальник эскадры, адм. Рожественский, был тяжело ранен в голову в самом начале боя и в полусознательном состоянии, по инициативе чинов своего штаба, переведен на миноносец «Буй­ный». Командование эскадрой перешло к к.-адм. Небогатову, но управлять боем уже было нельзя. Боевого порядка не существо­вало. Наши корабли метались под градом неприятельских снарядов, горели и тонули. Около 7 час. вечера, перевернувшись своими килями кверху и блестя ими в лучах заходящего солнца, погибли броненосцы «Император Александр III» (кап. I р. Бухвостов) и «Бородино» (кап. I р. Серебренников). Из команды первого никто не спасся, и никто не знает, что на нем происходило; из 900 чел. команды «Бородино» спасся чудом марсовый матрос Ющенко. В 7 ч. вечера после двух минных атак затонул и «Суворов», оди­ноко стоявший в стороне от боя, с сильным креном и оку­танный дымом пожара.

«Этот корабль, рассказывают японцы, весь обгоревший и еще горящий, перенесший столько нападений, расстреливавшийся всей эскадрой, имевший одну только случайно уцелевшую пушку в кормовой части, все же открыл из неё огонь, выказывая решимость защищаться до последнего момента своего существо­вания, пока плавает на поверхности воды» ¹.

¹)  Последние часы бр. «Князь Суворов» подробно описаны г. Вл. Семеновым в книге его «Бой при Цусиме». СПБ. 1906 г.

Минными атаками были затоплены также броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин», крейсеры «Адм. Нахимов» и «Владимир Мономах», вспомогательные суда, пароход «Русь» и транспорты «Иртыш» и «Камчатка». /194/

Суда честно дрались до последней возможности и гибли герой­ски. Спасшиеся с транспорта «Камчатка» рассказывают, что перед самой гибелью его один из механиков мастерской предложил раненому лейт. Никонову (командир, кап. 2р. Степанов был уже убит) поднять белый флаг для того, чтобы японцы, стреляв-шие в этом бою даже по отдельным людям, бывшим уже в воде, — прекратили огонь. Но Никонов, уже умирая, несколько раз повторил в забытьи: — «Все, что хотите, только не флаг». ¹

¹) См. книгу: «Последние дни 2-й тихоокеанской эскадры», стр. 162

К утру 15-го мая под начальством адм. Небогатова остались всего лишь 1 крейсер — «Изумруд» и 4 броненосца: избитый в бою накануне «Орел», «представлявший из себя  лишь  груду  исковерканного железа», — «Император Николай I», «Ген.-Адм. Апраксин» и «Адм. Сенявин». Остальные уцелевшие суда порознь прорывались или во Владивосток или в нейтральные порты. Так, крейсера «Олег», «Аврора» и «Жемчуг», под командой  к.-адм. Энквист, ушли в Манилу и там разоружились. Броненосец «Адм. Ушаков» и крейсера «Дмитрий Донской» и «Светлана», прорывавшиеся во Владивосток, были настигнуты неприятелем и после боя зато­плены неприятельским огнем или самими командирами. Настигнут был и мин-ц «Бедовый», на который  вследствие порчи машин «Буйного» был передан адм. Рожественский. Он сдался без боя и был отведен в Сасебо ¹.

¹)  За это отст. адм. Рожественский, флаг-капитан, кап. I р. Капье-де-Колонг, фл.-штурман полк. Филиповский, заведывавший воен.-мор. отделом штаба, кап. 2 р. Семенов, фл.-офицеры мичм. Демчинский и лейт. Кржижановский, флагманский минный офицер лейт. Леонтьев, командир миноносца, кап. 2 р. Баранов и офицеры миноносца лейт. Вечеслов и мичманы Цвет-Колядинский и О'Бриен-де-Ласси были преданы суду особого присутствия воен. мор. суда Кронштадтского порта, который, рассмотрев это дело в июне 1906 года, признал виновными Клапье-де-Колонга, Филиповского, Баранова и Леонтьева в сдаче миноносца неприятелю без боя и приговорил их к смертной казни через расстреляние. Но, принимая во внимание, что «нравственные и физические силы подсудимых были подорваны беспримерным по трудности походом, — потрясены гибелью многих судов эскадры, и что к сдаче их побудило желание спасти жизнь адмирала, суд ходатайствовал пред Государем Императором о замене определенного им по закону наказания, Клапье-де-Колонгу и Баранову исключением из службы, а Филиповскому отставлением от неё. Адм. Рожественский, как не вполне сознававший по состоянию своего здоровья значение происходивших вокруг него событий, и остальные подсудимые были оправданы.

На  рассвете 15-го мая с судов отряда Небогатова заметили дымки на горизонте. Предположили сперва, что это наши отставшие суда. Гул, напоминавший выстрелы, подкреплял это  предположение соображением,  что они выдерживают бой с преследующим их противником — и потому Небогатов приказал отряду повернуть на выручку своих. Была уже пробита «боевая тревога», суда при­готовились к бою. Не взирая на ужасы пережитого накануне дня и ночь, проведенную в ожидании минных атак и утомление, дух команд был бодрый. — «Мы покажем себя не так, как артурцы», — говорили на «Николае I». Около 8 часов утра обнаружилось ясно, что «дымки» — неприятельские суда. Их было 28. Часть их, обогнув наш отряд, пересекла ему курс и к 10 часам окружила его. Команды наши были поражены «щегольским видом» японских судов, словно они и не были накануне в горячем бою. Это подействовало удручающе, но все еще готовились к бою. Японцы первые открыли огонь с дистанции около 60-ти кабельтов. В те­чение каких-нибудь 10 минут «Николай I» получил 6 пробоин. Наши суда не отвечали: их орудия были бессильны на эту дистанцию. Японцы же ближе не подходили. Тогда, после короткого совещания адмирала с чинами своего штаба и офицерами своего флаг-манскаго корабля, на «Николае I», а вслед за ним и на других /195/ судах были подняты белые флаги. И остатки нашей «армады» сдались.

— Я не имел никакой возможности нанести какой-либо вред неприятелю, — объяснял впоследствии Небогатов: — оставалось потопить корабли и спасать команду. Но я был уверен, что при этом погибнет не менее 750 ч. и не решился собственным сигналом потопить полторы тысячи своих подчиненных! Духу не хватило! В этом виноват. Не за себя же я беспокоился. Для меня, для адмирала, нашлись бы спасательные средства! Нарочно захотел бы топиться, и то спасли бы. Да и японцы первого бы подобрали, как трофей. Не за себя, — за них! Сердце не выдержало! За это пусть и судят ¹.

¹) Вл. Семенов. («Цена крови». «Вестник Европы» 1909г. Июнь, стр. 565)

Как и Стессель, — Небогатов оказался на войне «гуманистом». Тот боялся резни раненых и граждан П.-Артура, этот пожалел здоровых людей — и оба забыли, что они на войне, что война требует жертв, и если путем их нельзя добиться победы материальной, то нужно стремиться, по крайней мере, к победе моральной, к выявлению таких духовных свойств нации, которые воспитывают в грядущих поколениях способность к героизму, к самопожертвованию за идею и уважение к чести национального имени. Оправдание же Стесселя и Небогатова есть вместе с тем осуждение ими целого ряда таких исторических фактов, к которым человечество до сих пор относилось не только с уважением, но и с благоговением, видя в них примеры высокого служения долгу преданности родине и преобладающее значение духа над материей. Безумными казаться им должны и Леонид, противопоставивший 300 своих спартанцев персидским полчищам, и Святослав, ответивший болгарам — «мертвые срама не имут», и Петр Великий, сказавший под Полтавою, что жизнь ему не дорога, — «жила бы только Россия во славе и благоденствии», и лейтенант Сакен, предпочевший гибель бесславной сдачи, и ген. Камброн, ответивший на Ватерлооском поле англичанам: «Гвардия умирает, но не сдается», /196/ и рядовой Архип Осипов, взорвавший укрепление Михайловское, чтобы врагу достались лишь его развалины, и майор Штоквич, державшийся 23 дня в Баязете без воды и продовольствия, против значительных турецких сил, и два безвестных матроса «Стерегущего», предпочевших затопить свой миноносец и затонуть вместе с ним, чем доставить неприятелю какой-либо трофей. Все это были не бесполезные жертвы на алтаре войны. Они ковали мощь народного духа, создавали тот престиж силы, кото­рый внушал страх и уважение к народу, дорого продающему свои блага, и который сдерживал аппетиты хищников, всегда разгорающиеся при сознании бессилия и слабости намеченной жертвы. Если японцы в эту войну вели свои операции так методически и осто­рожно, что затянули войну на 18 месяцев, то только потому, что их гипнотизировала былая наша слава. И вот теперь позорною сдачею П.-Артура и судов небогатовской эскадры это обаяние было разрушено. И не характерно ли, что только японцы одобрили по­ступки Стесселя и Небогатова, те самые японцы, которые в ми­нувшую войну дали нам ряд доказательств, что сами они предпочитают смерть сдаче и плену. — «Ничто не могло бы заставить японского адмирала сдаться со своими кораблями при подобных обстоятельствах», — заме-чает корреспондент газеты «Таймс». И это подтвердил случай с японским транспортом «Катихимару». Джен в своем труде «Негеsies of Seapower» также говорит, что «будь японцы на месте Небогатова, они не сдались бы. Как ни бесполезна гибель тех, кто потонул на «Ушакове», но на деле смерть их при данных обстоятельствах полезнее гибели в победном бою. Так должен был поступить и Небогатов, а не увенчивать цусимскую победу сдачею нескольких кораблей».

Гуманистические рассуждения на войне — скользкий путь к победе — и сдача П.-Артура несомненно деморализующе повлияла на всех слабых духом и дала пагубный пример Небогатову ¹.

¹) Судом особого присутствия воен. мор. суда Кронштадтского порта бывший к.-адм., дворянин Небогатов и бывшие командиры судов его отряда, дворяне Лишин, Григорьев и Смирнов были приговорены к смертной казни, которая, однако, по ходатайству суда была заменена Государем Императором заточением их в крепость на десять лет. В 1909 г. все они, как и Стессель, по Высочайшему повелению были освобождены из заточения.

И так, в результате цусимского сражения — из 11 наших броненосцев 7 было затоплено, 4 сдались в плен; из 10 крейсеров — 1 прошел во Владивостоку, 3 спаслись в Маниллу, 2 зато­плены своими командирами, 4 —неприятелем; из 9 миноносцев: 2 прорвались во Владивостоку, 1 ушел в Шанхай и разоружился, 1 взят в плен, 5 затоплены японцами; из 8 вспомогательных су­дов: 2 взяты в плен, 2 ушли в Шанхай и разоружились и 4 затоплены. В общем из 38 судов эскадры потонуло 22, взято /197/ в плен 7, ушло в нейтральные порта — и там разоружились 6 и только 3 достигли Владивостока. Из 14 тысяч команды 5000 убито и потонуло, 6142 взято в плен и 3000 спаслось во Владивосток и в нейтральные порта.

Японцы потеряли всего лишь 3 миноносца, 116 чел. убитыми и 538 ранеными; остальные их суда получили более или менее серьезные повреждения, но ни одно из них не было приведено в не­годность к службе.

Так реально сказалось в бою превосходство японской эскадры пред нашей в артиллерии и минных судах.

Как ни готовилось русское общество в тайниках своей души к новой гекатомбе, к новому несчастию, но размеры катастрофы по­разили всех. Они обнаружили всю глубину разложения нашего старого строя, —бесконтрольного, бюрократического, в котором все бы­ло «гладко на бумаге». Это характерно проявилось прежде всего по отношению к «печальному герою» Цусимы — Рожественскому со стороны народа и общества. Г-н Вл. Семенов рассказывает нам в своих воспоминаниях о ряде трогательных сцен оваций, устроенных возвращавшемуся из плена адмиралу народом на всем протяжении «великого сибирского пути» — и это в дни осенних беспорядков 1905 года, когда дорога была в руках деморализованных неудачною войною солдат манчжурских армий. Вот, например, что было на станции Тулун 17-го ноября 1905 года.

«В 2 ч. дня опять собралась около поезда толпа солдат и рабочих. Прислали депутатов просить, чтобы адмирал хоть в окне им показался. Он (несмотря на мороз — 18°) вышел на площадку. Спрашивали его: правда ли, что из России не хотели посылать ему подкреплений? правда ли, что небогатовский отряд в бою вовсе не участвовал, а держался далеко сзади? Адмирал отвечал коротко и определенно. — «Измены не было?» —выкрикнул вдруг чей-то пронзительный голос, и чувствовалось, что для всей толпы этот вопрос — са­мый мучительный. — «Не было измены! Сила не взяла, да Бог счастья не дал!» — решительно отозвался адмирал и, поклонившись, пошел к себе. Вслед ему неслись сочувственные крики: — «Дай Бог здоровья! Век прожить! Старик, а кровь проливал! Не то, что наши! У них иначе — сам в первую голову!». Поезд тронулся, сопровождаемый громовым «ура» ¹.

¹) См. «Вестник Европы», июль, 1909 г. — «Цена крови», стр. 42—43.

А когда пронеслась первая (ложная) весть о смерти Рожественского¹, русская печать поместила его некрологи, дышавшие искрен­ними симпатиями, уважением и сочувствием. Никто не бросил в него камнем осуждения. — «Рожественского победили не японцы» – писали в газете «Вечер». — «У него было драгоценное в морском ведомстве имя: «честный человек», — говорилось в «Биржев. Ведомостях». — «Один в поле не воин: Рожественскому выпала /198/ горькая доля искать смерти в неравном бою и не найти её», — замечал «Свет». — «Рожественский на головном корабле один из первых платил своею кровью за свои и чужие ошибки»... говорила «Речь»...

¹) Это было в июле 1908 г. — телеграмма из Наугейма. 3. П. Рожественский умер 1 января 1909 г.

Так, за обнаружением грехов «системы», прощены были ему недостатки крутого личного характера и тактическая и стратегическая ошибки.

После Цусимы стали ждать мира или возобновления военных действий на суше.

Мукденская битва так утомила и истощила силы обеих сторон, что ни победитель, ни побежденный не были в состоянии продолжать свои новые операции. Дабы обеспечить себе спокойствие, наша армия, как уже было сказано выше, сосредоточившись у Телина, не остановилась здесь и к 9-му марта отошла на Сыпингай-скую позицию между Телином и Сунгари. 2-я армия составила пра­вый фланг, 3-я центр и 1-я — левый фланг; отряд ген.-ад. Ми­щенко прикрывал правый фланг от обхода японцев через Монголию; отряд ген.-л. Ренненкампфа — левый, от обхода на Гирин.

Японцы расположились севернее Телина: армия Ноги — на левом фланге, Нодзу — в центре и Кавамура — на правом. Армии Куроки и Оку составили вторую линию.

В таком положении обе стороны простояли 5½ месяцев, все усиливаясь подкреплениями, занимаясь боевой подготовкой войск и не решаясь на возобновление военных операций.

Вот, как в письмах из армии обрисовывается этот период кампании.

«Чувствуешь себя точно не на войне и не при грозной обстановке, где борь­ба за обладание клочком чужой земли стоит стольких тысяч человеческих жиз­ней. Проезжая верст 50 вдоль расположения главных сил всех трех армий, выносишь такое впечатление, будто находишься среди огромного лагеря, где со­брались войска нескольких округов для двустороннего маневра. Везде идет спокойная жизнь с её мирными, обыденными интересами. Богатая растительностью северная Манчжурия, покрытая холмами, особенно к востоку от железной до­роги и вдоль самой линии, дает войскам возможность устраиваться на сухом, здоровом месте не только с возможными удобствами, но даже с претензией на щегольство; часто видишь лагерь около небольшой рощи, с красиво распо­ложенными рядами палаток, окруженных небольшими насыпями, покрытыми дерном и переплетом из ивовых прутьев. Обозы стоят отдельно, везде прибрано, подметено, нижние чины ходят опрятно одетыми, — любо глядеть. Иллюзия мирной обстановки увеличивается еще тем, что маневры в армиях производятся на самом деле. Конечно, мирные занятия производятся под шитом грозных укреплений, которые венчают этот огромный лагерь, и с этих позиций временами отдельные отряды совершают частичные наступления против передовых сил противника, которые почти всегда оканчиваются достижением постановленной отряду задачи. Дня три тому назад, в центре наших позиций, небольшой отряд, потеснив заставы противника, взял штурмом один из его передовых пунктов у селения Малугоу, несмотря на то, что силы оборонявшегося немногим уступали атакующему в численном составе; при /199/ этом надо иметь в виду, что оборонявшийся держался на холмах, приспособленных к трехъярусной обороне. Противник бежал, оставив своих раненых, несколько человек попало в плен.

«... Несмотря на эти мелкие стычки между отдельными партиями передовых частей и с хунхузами, общее настроение на позиции довольно мирное. В одном мете передовые части на расстоянии 700—800 шагов купаются, моют белье и, как бы по молчаливому обоюдному соглашению, не стреляют друг в друга, что, впрочем, не мешает каждому внимательно следить за своим противником. Не мешает это также нашему храброму, но не особенно щепетильному в выборе средств врагу подбрасывать на наши передовые позиции возмутительные прокламации, имеющие целью подорвать чувства долга в нашем солдате. В одной такой прокламации, написанной отвратительным слогом, начинающейся воззванием: «Милостивые Братцы и Герои на дальнем востоке!», после хвалы Восходящему Солнцу, объявляет «закат солнца Северо-Запада», «начавшего тя­желую войну», стоившую стольких жертв и таких огромных материальных издержек; в заключение же —рекомендуется бросить оружие и уехать в Россию.

«... Цусимская катастрофа произвела на всех самое тяжелое впечатление. Душою болели все, читая известия о гибели эскадры. Но из разговоров с офицерами можно убедиться, что мир кажется им положительно невозможным. Не только закаленные в бою старые служаки, но и молодежь, побывавшая уже в сражениях, смотрит на вас с удивлением, когда вы заговорите о мире. — Помилуйте, с каким лицом явимся мы в Россию? Ведь, ни одной крупной победы над врагом! Японцы уверены в своей непобедимости. Неужели армия, у которой за плечами блестящее прошлое, не даст им настоящего урока? Прежде мы были слабее; теперь армия наша значительно увеличилась в своем численном составе, войска рвутся в бой. Ведь, цусимская катастрофа —только поте­рянный гадательный шанс на нашей стороне, а в остальном, если, после Мукдена, положение и переменилось, то уже, во всяком случае, в нашу поль­зу: мы сильнее теперь и в Манчжурии и в Приморской области...»

Наиболее крупными событиями этого периода явились: с нашей стороны — новый набег нашей конницы, под начальством ген.-ад. Мищенко, в начале мая в тыл армии Ноги, а со стороны японцев — захват ими о-ва Сахалина в первой половине июля.

Результаты набега были не велики и выразились в уничтожении нескольких интендантских складов, нескольких продовольственных транспортов (всего 800 повозок), в разрушении на большом протяжении телеграфной и телефонной линии, в истреблении 2-х японских рот, изрубленных казаками, и в захвате 2-х пулеметов и 234 пленных ¹.

¹) Отряд наш потерял в этом набеге 3 оф. и 35 казаков убитыми и 11 оф. и 138 казаков ранеными.

Размах набега опять был скован соображением необходимости сохранить конский состав для будущих ре-шительных операций армии. Но все же, как первый частичный успех после мукденского поражения, он поднял несколько дух армии, тем более, что в течение его несколько раз обнаружился явно страх японской кавалерии столкнуться с нашей.¹

¹) Особенно характерно он проявился 3-го июня под Ляонвоной, где 23 эскад­рона японских драгун Акиямы появилась было пред 10 слабыми сотнями сводной Урало-Забайкальской дивизии. С радостью сотни пошли на них в атаку, но Акияма не принял удара и отошел за пехоту. /200/

Занятие Сахалина, богатства которого так давно прельщали япон­цев, ждали со дня на день в течение всей кампании. В сущности, с момента их господства на море, это был для них совсем бесплатный приз. Остров совершенно не был приготовлен к обороне. Гарнизон его составляли 5 местных б-нов, несколько отрядов, сформированных из ссыльнопоселенцев и каторжников, и 16 орудий. Командный состав его совершенно не отвечал боевым  требованиям, имея более административный и хозяйственный опыт. Во главе его не сочли даже нужным поставить строевого генерала, а оставили командование в руках губернатора о-ва, ген.-л. Ляпу­нова, старого военного юриста по специальному образованию. Укрепленных пунктов не было. Шанцевого инструмента было мало. Обоз имелся не при всех частях. Пушки были старые, и для запряжки их не хватило лошадей. Огнестрельные и продовольственные при­пасы доставлены были на о-в перед самой высадкой японцев, и значительную часть их пришлось уничтожить, за невозможностью увести в глубь о-ва ¹.

¹) См. «Военный Сборник» 1909 г. №№ 11 и 12. — «Оборона Сахалина в русско-японскую войну 1904—1905 г.».

Для захвата Сахалина японцами была сформирована 15-я дивизия, ген. Харагучи (12 б-нов, 1 эск., 18 ор. и 1 пулеметное отделение, всего 14 тыс. человек), посажена на суда в Хакодате и 22-го июня, под прикрытием эскадры Катаока (2 броненосца, 7 крейсеров, 2 канонерки и 30 миноносцев) двинута к посту Корсаковскому. 24-го июня японцы здесь высадились.

Наши незначительные силы, разделенные на 9 небольших отрядов, не имея одного определенного плана, действовали разрозненно и не могли, конечно, противостоять движению японцев вглубь острова. Для ведения партизанской войны, какую предлагал штаб Приамурского военного округа, никакой подготовки сделано не было — и наши маленькие отряды сдавались один за другим. Все это завер­шилось капитуляцией главных сил 19-го июля у с. Онор ¹.

¹)  Командующий войсками о-ва, ген.-л. Ляпунов так же, как и ген. Стессель и адм. Небогатов, подлежал суду за это деяние, но смерть 19 февраля избавила его от ответственности.

Теперь японцы могли уже, при переговорах о мире, требовать уступки этого острова как территории, завоеванной ими. И, дей­ствительно, с этих пор переговоры о мире пошли более уверенным ходом.

Начались же они тотчас после Цусимы. Роль посредника принял на себя президент С.-Американских Соединен. Штатов, Рузвельт. 26-го мая он обратился к правительствам России и Японии с нотою, в которой говорилось: /201/

«Президент чувствует, что настало время, когда в интересах всего человечества следует попытаться положить конец страшному и прискорбному столкновению между двумя державами. Президент чувствует, что всемирный прогресс задерживается войною между двумя великими народами, и хотел бы побудить русское и японское пр-ства не только в их собственных интересах, но и в интересах всего цивилизованного мира начать непосредственные перего­воры друг с другом. Президент изъявляет свою готовность сделать все, что окажется в его силах... хотя бы в смысле устройства свидания между пред­ставителями России и Японии».

Предложение это было благосклонно принято обеими сторонами, но прошло почти полтора месяца прежде, чем уполномоченные Рос­сии и Японии выехали для встречи в Америку. В течение этого вре­мени на все лады комментировался один вопрос: о размерах требований победительницы. Печать всего мира рекомендовала Японии умеренность. О том же взывала к своему народу и японская официозная газета «Кокуминь». Но она была одинока. Другие японские газеты продолжали быть воинственно настроенными. —«Жи-жи-шимпо» предостерегала от излишнего оптимизма; «Жоминри» советовала не доверять дипломатии; «Хо-ши» убеждала японский народ воспрепятствовать мирным переговорам; «Ниши-ниши» требовала энергичного продолжения войны — и вся японская печать диктовала следующие условия мира: три миллиарда контрибуции, присоединение Сахалина, Камчатки, Уссурийского края, Приморской области, аренда Ляодуна и П.-Артура, срытие Владивостокских укреплений, права соб­ственности на В.-Китайскую ж. дорогу и т. д.

Известия о подобных требованиях Японии волновали, конечно, русское общество, и это волнение, эта тревога за будущее сказались в ряде всеподданнейших адресов. Так, богодуховское дворянство выражало уверенность, что не иссякла еще русская сила и доблесть, что есть еще порох в наших пороховницах, и заявляло, что не требует пощады, не хочет позорного мира. Воронежские ремеслен­ники также просили Государя «довести войну до конца и не заклю­чать позорного для России мира». Хабаровская городская дума, «от лица жителей Приамурья» — не допускала мысли, что «русское царство признает себя побежденным и согласится на территориальные ус­тупки и на уплату контрибуции». Духовенство 5 округа оренбургской епархии, устами 30000 населения, «готового положить живот свой за родного Царя и многострадальную Русь», умоляло не заключать «позорного для России мира». С выражением своих патриотических чувств общество обращалось и к вождям нашей армии на Д. Востоке. Так, московское мещанство и московские ремесленники по­слали ген. Линевичу телеграммы с выражением уверенности, что русская армия постоит еще за честь России и позорного мира не будет.

В свою очередь и армия, в лице своих вождей, когда вопрос о мире стал на реальную почву, обращалась к русскому обществу /202/ с выражением своего протеста против мира. Ген. Куропаткин в телеграмме на имя предводителя московского дворянства выразил сожаление по поводу происходящей будто бы агитации земства и городов в пользу мира и высказал свою уверенность в нашей конечной победе. Командир одного корпуса, покрывшего себя славою в эту войну, просил представителя печати довести до всеобщего сведения, что «никакие неудачи не в силах сломить решимости чинов корпуса в будущих боях довести борьбу с упорным врагом до конца и во что бы то ни стало победить его. Главнокомандующий, ген. Линевич, был в полном соответствии с этим настроением своих армий. — «Я солдат, — сказал он корре­спонденту французской газеты «Le Journal» — и должен исполнить приказание Его Величества, но всем нам будет тяжело покинуть занимаемые нами позиции. Весьма вероятно, что начатые переговоры окончатся ничем, и тогда придется убедиться в нашей бесконечной способности к сопротивлению». А Государю он всеподдан­нейше донес «в опровержение газетных слухов, будто армия наша совершенно окружена», что «никогда она не была в опасном положении, и фланги наши никогда еще не были обойдены японцами», что «несколько раз порывались они придвинуться ближе, но нико­гда им этого не удавалось», — что «дух войск внушает своему вождю полное доверие, и что «армии вполне готовы к выполнению тех задач, которые могут им представиться».

На все эти патриотические обращения Государь Император изволил ответить: — «Русские люди могут положиться на Меня. Я никогда не заключу позорного или недостойного великой России мира».

Главным уполномоченным России на предстоявших переговорах был назначен Председатель Комитета Министров, ст.-секретарь Витте¹. «Близко знакомый с общим положением дел, — говорилось в правительственном сообщении по этому поводу, — ст.-секр. Витте несомненно будет стоять на высоте возложенного на него Всемилостивейшим доверием чрезвычайной важности поручения, всеми силами ограждая интересы России».

¹) Первоначально предназначен был бывший министр юстиции, в то время посол наш в Риме, ст.-секр.  Муравьев. Его болезнь помешала этому назначению.

6-го июля Витте выехал из Петербурга. Его проводы носили совершенно интимный характер, лишенный всякой официальности и торжественности. Народ отсутствовал. Народ безмолвствовал в сознании, что это «суд удаляется постановить приговор».

Иначе, торжественно и пышно, провожали из Токио в Вашингтон перваго уполномоченного Японии, барона Комура и его сотрудников. Микадо обратился к ним с особым посланием, в котором /203/ предлагал им «всецело посвятить себя осуществлению возло­женной на них задачи», — он принял их затем в особой аудиенции и чествовал завтраком. Местный дипломатический корпус дал им прощальный обед. Кабинет министров и весь генералитет собрались проводить их на вокзал; многотысячная толпа кричала им «банзай».

9-го июля Витте прибыл в Париж, 14-го на пароходе «Каiser Wilhelm» отбыл из Шербурга в Америку и 20-го числа того же месяца прибыл в Нью-Йорк. 23-го июля уполномоченные России и Японии сошлись на нейтральной палубе американского броненосца «Мауflower'а», познакомились, выслушали молча тост хозяина-пре­зидента, замечательный только тем, что в нем Япония впервые названа была «великою державою», и направились в Портсмут, где в стенах морского арсенала должен был решиться вопрос о мире, — и 24-го совещания начались.

Нашему главному уполномоченному пришлось, прежде всего, оза­ботиться ограждением международного достоинства России от ряда бестактных выходок японских дипломатов, проявивших на первых шагах большую заносчивость победителей. Так, бар. Комура потребовала себе первенства на официальном приеме у президента — и получил его только как ранее прибывший в Америку, в дальнейшем же оно всюду предоставлено было России, как старой, обще­признанной «великой державе», имеющей в Вашингтоне своим представителем посла, а не посланника, как Япония. Затем бар. Комура, заподозривший достоинство и широту полномочий предста­вителей России, «забыл» в отеле свои сертификаты, оказавшиеся написанными на одном лишь японском языке, без перевода их на французский и английский. С русско-американской простотой, Витте успокоил японских дипломатов, намеревавшихся ехать за своими документами в отель, заявлением, что верит им на слово, а на другой день предъявил по этому поводу ноту, и потребовал занести этот инцидент в протокол. Однако на «забывчивости» поведение японских дипломатов не остановилось и в том же заседании бар. Комура, в ответ на речь Витте, сказанную по-французски, начал говорить по-японски. Тогда и наш уполномо­ченный перешел с международного дипломатического языка на свой родной — русский.

28-го июля японцы предъявили свои условия мира: возмещение Японии военных расходов (контрибуция), уступка Сахалина, выдача русских военных судов, укрывшихся в нейтральных портах, ограничение морских сил России на Д. Востоке, уступка арендных прав на Ляодунский полуостров, включая П.-Артур и Дальний, очищение Манчжурии, обратная уступка Китаю всех привилегий, приобретенных Россией, признание Россией принципа «открытых дверей» в Манчжурии, уступка линии ж-д. от Харбина до Артура и /204/ доставление японцам прав рыболовства в территориальных водах к северу от Владивостока.

Первые четыре пункта этих требований были решительно отвер­гнуты нашим первым уполномоченным. Тщетно Комура утверждал, что международный обычай лишает требование контрибуции оскорбительного характера. Витте, признавая обычай, обязывавший побежденного оплатить победу своего соперника, энергически заявил, что «Россия еще не побеждена, война еще не кончена, и её конец может быть не похож на её начало. Но — добавил Витте, — признавая принципиально, что всякое действие, направленное ко благу русских подданных, должно быть оплачено, Россия согласна щедро и беспрекословно возместить Японии все её расходы по перевозке, содержанию и лечению пленных». Также тщетно добивался Комура выдачи русских военных судов, укрывшихся в нейтральные порта. Витте назвал это беспримерное в летописях международных отношений требование «намеренно оскорбительным» и выразил удивление, как оно, прямо противоречащее принципам между­народного права, могло возникнуть. Комура возразил, что он исходит из факта разоружения русских судов не по доброй воле, а вследствие преследования их японскими военными судами. — «Основа такого определения и неприемлема, и неприлична, — резко сказал Витте. — Должно принимать в соображение единственно бесспорный и имеющий значение в международном праве факт разоружения в нейтральных портах, предоставляющий военным судам права частной собственности».

Еще резче отверг Витте требование ограничить размер мор­ских сил России в Тихом океане. — «События уже ограничили их, — сказал он. — Этот факт Россия признает, но она не со­гласна подписать отказ от права, исходящего не от какой-либо земной власти». И, наконец, по вопросу об уступке Сахалина, Витте сказал, что «уступка каждой пяди земли, не составлявшей к тому же повода к войне, являлась бы признанием России побе­жденной. Основным же положением переговоров о мире, прочном и почетном, является сознание, что Россия во всей совокупности её государственных сил и средств не побеждена».

Две с лишком недели велся этот спор, в течение которых телеграф не раз волновал весь мир сообщением, что «Витте уложил свои чемоданы и готовится покинуть Портсмут». И вот, на­конец, настало 16-е августа, когда Витте в последний раз спросил японских делегатов, готова ли Япония отказаться, безусловно, от военного вознаграждения, Комура, взволнованный, оглянулся на своих сотрудников, как бы ища в их лицах себе поддержки, и сказал: — «Япония безусловно отказывается от всякого военного вознаграждения, но часть Сахалина и прилегающих к нему о-вов оставляет за собою по праву завоевания. И тогда началась работа /205/ составления и редактирования мирного договора. Она происходила также не без трений и потребовала целой недели. 23-го августа, в 3 ч. 47 м. дня договор о мире был подписан уполномоченными обеих сторон.

По этому договору Япония получила свободу действий в Корее, южную часть Ляодуна с П.-Артуром и Дальним, южную часть Сахалина, права на рыбную ловлю севернее Владивостока и возмещение издержек по содержанию военнопленных. Манчжурия подлежит одновременному очищению её, и в ней устанавливается торго­вая равноправность всех наций; Восточная Китайская ж. д. делится между Россией и Японией и между ними возобновляется торговый договор.

1-го октября 1905 г. этот договор одновременно был ратифицирован Государем Императором и Микадо, а 5-го октября о восстановлении мира возвещено было России Высочайшим манифестом, в котором вместе с тем призывалось благословение Божье на предстоящие обширные труды совместно с избранными от населения людьми по утверждению и совершенствование внутреннего устрой­ства России в добром соседстве извне, на Дальнем Востоке, с вновь дружественной нам отныне Японской империей.

Микадо также обратился к своему народу с рескриптом, в котором говорил, что, «найдя условия мира в общем соответствующими нашему желанию», он ратифицировал их и — «теперь Россия опять друг Японии». Выражая вместе с тем «искреннее желание восстановить добрососедские сердечные отношения между обеими сторонами», рескрипт констатирует также, что «после два­дцати месяцев войны положение Японии упрочилось, и её интересы подвинулись вперед».

Однако заключение портсмутского договора ознаменовалось в Японии враждебными миру демонстрациями. В Токио, Кобе, Йокогаме, Ногайе и в  ряде других городов состоялись шумные митинги, на которых сочинялись воинственные телеграммы маршалу Ойяме с требованием возобновить военные действия и посылались петиции Микадо с просьбою не ратифицировать договор. 24-го, 25-го и 26-го августа, в Токио, толпа разнесла редакцию официозной газеты «Кокуминь», сожгла дом министра внутренних дел и несколько полицейских сторожевых будок, сбросила с пьедестала статую мар­киза Ито, забаррикадировала улицы, перегородила мосты проволоч­ными заграждениями, разрушила несколько христианских храмов, в том числе и православный, убила 10 христианских миссионеров и выдержала несколько кровопролитных стычек с войсками и полицией.

Очевидно условия мира, не вполне окупая затраты маленькой страны на большую войну, чрезвычайное напряжение её экономических и финансовых сил и обильно пролитую на полях Манчжурии /206/ кровь, не обеспечили все интересы. Японии и поставили предел в достижении всех тех целей, которые преследовались войною. О последних дают представления отпечатанные в Японии карты Д. Востока, на которых наши владения там — Приморская область, Уссурийский край и Камчатка — окрашены уже в национальный япон-ский желтый цвет. Между тем Россия осталась «великою державою», побежденною, но загадочною в своей мощи, в своих силах и в возможностях своей исторической судьбы, вступавшей с созывом народных представителей на путь «обновленной» жизни. Ведь характерен же, в самом деле, тот факт, что после целого года победоносной кампании, завершившейся для нас «Мукденом», японская армия в течение 5½ месяцев не решалась перейти в наступление. Очевидно, японские генералы, офицеры и солдаты убедились на кровавом опыте, что с русскими войсками можно воевать бесконечно, что их можно отбрасывать, расстраивать, но сломить русскую силу, победить русскую армию и навсегда покончить с русским владычеством на Д. Востоке нельзя.

Это и высказал маршал Ойяма сотруднику «Ничи-ничи-шим-бунь». — «Разногласия относительно мирных условий, — сказал он, — неизбежны, но японский народ должен помнить, что готовность России продолжать войну не позволяла Японии надеяться на получение ею военного вознаграждения даже после дальнейших жертв и расходов. Прекращение военных действий будет способствовать развитию Японии, между тем как продолжение войны исчерпало бы её энергию и военные рессурсы». Такого же мнения был и адм. Ямомото, высказавший на совещании министра-президента Кацура с членами обеих палат японского законодательного собрания, что «благоразумие требует от страны удовлетвориться условиями заключенного мира, что взятие Владивостока стоило бы гораздо больше и человеческих и денежных жертв, чем взятие П.-Аргура, и что страна должна готовиться к этому, что Россия возродит на Тихом океане сильный флот».

Пожелаем же Японии, в виду непрекращающихся слухов и газетных сведений о готовности и намерениях её снова воевать с нами, не забывать этих слов, высказанных устами столь авторитетных государственных людей её.

Что касается жгучего вопроса причин беспримерных в нашей военной истории неудач, то, конечно, они лежат не в отношении русского народа, русского общества и русской печати к войне и к своей армии, как это думает ген. Куропаткин в своем труде — отчете о войне. Не имея, однако, возможности входить здесь в полемику с ним по этому глубоко волнующему нас вопросу,¹ мы /207/ выскажем здесь лишь наше искреннее убеждение, разделяемое и дру­гими военными писателями-историками минувшей войны, подкрепляемое, думается нам, всем содержанием настоящей книги, — что причиною наших военных неудач в войне с Японией были ис­ключительно неискусные стратегические действия наших вождей. На­ша неподготовленность к войне усугубляла лишь последствия их, но не обусловливала их, она могла удорожить цену наших возможных побед, но не лишить их нас вовсе. Ибо не изжита еще боевая сила русского народа, не потеряли еще власть над ним такие стимулы государственной жизни, как честь, достоинство и польза Родины, не иссякла еще исконная доблесть и стойкость русского офицера и солдата — и отступали они перед врагом только по при­казу своих генералов, только для осуществления планов роко­вой пассивной стратегии своего полководца. /208/

¹)  Частный ответ на это дают отчет о деятельности Российского общества Красного Креста во время русско-японской войны и труд Т. И. Поднера — «Обшеземская организация на Д. Востоке». (Москва. 1908 г.)