“История
Русско-Японской войны”
Том II.
Редакторы–издатели:
СПБ. Пушкинская, 3.
С.-ПЕТЕРБУРГ.
Т-во Р. Голикс и А. Вильборг, Звенигородская, 11.
1907.
В I-м томе нашей истории русско-японской войны мы довели рассказ о действиях сухопутной армии, окончив их описанием сражения под Вафангоу, а действия флота закончили гибелью "Петропавловска", "Хатцуза" и третьей и последней попыткой японцев заградить выход из внутренней гавани Порт-Артура. За это время мы проиграли цзиньчжоуское сражение и японские силы уже непосредственно угрожали Порт-Артуру, как с суши, так и с моря. Потратив много усилий и средств для заграждения выхода на наружный рейд, японцы учредили самый тщательный надзор за нашей эскадрой, находившейся на внутреннем рейде и залечивавшей свои многочисленные раны, полученные в предшествующих боях.
Начавшаяся осада Порт-Артура, сулившая японцам успех, отдавала в их руки не только крепость, но и весь наш тихоокеанский флот, находившийся там, поэтому вопрос о задержании его в гавани являлся для японцев вопросом первостепенной важности. Для достижения этой задачи, убедившись в невозможности решения ее путем брандеров, прибегли к другому способу, а именно, /263/ забросали внешний рейд плавучими самодействующими минами. Это, действительно, сильно тормозило действия нашего флота. Лишь только небольшие отряды, и то из неглубоко сидящих судов, могли выходить иногда для содействия сухопутной обороне крепости. Так 13-го и 14-го июля наш крейсерский отряд с миноносцами и канонерскими лодками выходил к Лунвантаню для отражения общего наступления японцев на передовые позиции Порт-Артура, причем 13-го числа произошел морской бой, в котором мы потопили два неприятельских крейсера "Итсукушима" и "Чиодо" и одну японскую канонерку. Этот успех не имел, впрочем, для нас существенного значения и положение нашей эскадры все-таки оставалось сомнительным. Стала очевидной страшная ошибка, заключавшаяся в приобретении нами Порт-Артура, этого во всех отношениях вредного для нас пункта. Приобретя этот непомерно отдаленный порт, мы не могли его должным образом обеспечить и, несмотря на это, сосредоточили там лучшие силы нашего флота. Мы забросили важнейший наш порт Владивосток и большую часть нашей тихоокеанской эскадры притянули к Порт-Артуру, находящемуся как бы на воздухе.
С начавшейся осадой крепости, опасное положение нашего флота сделалось совершенно ясным и необходимо было принять какие-нибудь меры, чтобы попытаться улучшить его. Решено было сделать попытку прорваться для соединения с владивостокской эскадрой, которая с этою же целью должна была выйти навстречу. Такое решение вытекало из того, что к концу поля наша эскадра окончила исправление своих повреждений, с другой же стороны, японцы настолько близко подошли к Порт-Артуру со стороны суши, что наши суда, находившиеся на внутреннем рейде, не могли себя чувствовать в безопасности от огня осадных орудий противника. Выход эскадры назначен был на 28-е июля. Разведки, производившиеся перед этим, не обнаружили близкого нахождения сколько-нибудь значительных сил /264/ неприятеля и потому являлась надежда, что задуманная операция удастся и что мы успеем проскочить до того времени, пока японцы успеют сосредоточить все свои силы, чтобы помешать нашему прорыву.
С рассветом 28-го июля наша эскадра стала выходить в море. Она состояла из трех отрядов, под общим начальством временно командующего тихоокеанской эскадрой контр-адмирала Витгефта, который держал флаг на "Цесаревиче", шедшем в голове колонны. За ним в кильватер шли броненосцы: "Ретвизан", "Победа" и "Пересвет", под флагом контр-адмирала князя Ухтомского, командовавшего всеми броненосцами; за ними шли "Севастополь", "Полтава" и "Аскольд", под флагом адмирала Рейценштейна, командовавшего крейсерами, далее следовали "Паллада" и "Диана"; крейсер "Новик" шел впереди всей эскадры, держась несколько вправо от "Цесаревича". Один отряд миноносцев шел около головного броненосец, /265/ а другой находился за эскадрой, чтобы служить для обеспечения тралящего каравана при его возвращении обратно в гавань. Впереди всех шел тралящий отряд и вылавливал во множестве разбросанные японцами мины. На операцию выхода головного броненосца из гавани и траление было потрачено около 5 часов времени, так что только в 10 часов утра эскадра прошла опасную часть минного поля внешнего рейда. Само собой разумеется, что японские сторожевые суда не могли прозевать момента выхода нашей эскадры из внутреннего рейда и, конечно, вовремя дали знать об этом. Таким образом, адмирал Того имел достаточно времени для того, чтобы сосредоточить к месту предстоящего сражения почти все свои силы.
Около 10 часов утра на нашем флагманском корабле был поднят сигнал: "идти во Владивосток". Тралящий караван повернул обратно и, под прикрытием второго отряда миноносцев, пошел в Порт-Артур, эскадра же продолжала следовать по назначению, развив до 13 узлов ходу. Таким образом, в состав нашей эскадры входили: 6 броненосцев, 4 крейсера и 8 миноносцев.
К этому времени японцы успели сосредоточить против нас три отряда: первый отряд составляли броненосцы: "Асахи", "Миказа", "Фуджи", "Яшима" и "Шикашима" и крейсера: "Ниссин" и /266/ "Касуга". Во второй отряд входили крейсера: "Якума", "Касаги" "Читоза" и "Такасаки", и в третьем отряде были крейсера: "Ацикушима", "Идзуми", "Матцушима", "Хасидате" и броненосец "Чин-Йен" и 44 миноносца. Всего 6 броненосцев, 11 крейсеров и 44 миноносца. Таким образом, японская эскадра не только значительно превосходила нас числом своих судов, но еще превосходила и силою своего артиллерийского вооружения и быстротою хода, что было особенно важно.
Адмирал Того появился с севера и старался выйти на перерез пути нашей эскадры. Мы же маневрировали так, чтобы пробиться сквозь линию неприятельских судов. В это время неприятельские миноносцы по пути нашей эскадры разбрасывали мины, чем очень сильно затрудняли маневрирование.
Тем не менее эскадра наша продолжала следовать далее, держа курс на Владивосток. Вблизи была неприятельская эскадра из четырех броненосцев и двух крейсеров, а на горизонте виднелись еще три крейсера и 44 миноносца. /267/
Скоро все неприятельские суда повернули на обратный курс, тогда наша эскадра уклонилась вправо и разошлась с неприятельской. Когда суда сошлись на расстояние выстрела, начался первый бой, во время которого обе эскадры опять взяли обратные курсы и прошли контргалсами, после чего японская эскадра опять повернула и легла на один курс с нами. Бой на некоторое время прекратился. Во время этого боя крейсер "Аскольд", следовавший в кильватер "Полтаве", получил снаряд в переднюю трубу, вследствие чего один котел был выведен из строя. Отряд крейсеров вышел из линии кильватера и головной крейсер очутился на траверзе "Цесаревича". В это время японская эскадра вновь стала сближаться с нашей и, когда расстояние уменьшилось до 40 кабельтовых, начался второй бой. Около 6 часов дня "Цесаревич" повернул на обратный курс и поднял сигнал: "адмирал передает начальство". Адмирал Витгефт был убит и командование перешло к старшему в чине адмиралу князю Ухтомскому.
Неприятель старался окружить нашу эскадру со всех сторон. Видя это, адмирал Рейценштейн решил прорваться сквозь окружающее кольцо врагов и поднял своим крейсерам на "Аскольдe" сигнал: "следовать за мной". Он пошел пробивать неприятельское кольцо в месте его наименьшего сопротивления. За "Аскольдом" последовали: "Новик", а за ним "Паллада" и "Диана". Против этих наших крейсеров были 4 неприятельских крейсера 2-го класса и несколько миноносцев и еще три неприятельских крейсера находились справа. Подойдя ближе к неприятелю, заметили, что один японский крейсер типа "Асама" стал поперек дороги "Аскольду", но сильный огонь последнего, произведя большие разрушения на неприятельских судах, произвел пожар на "Асаме" и он вынужден был отойти в сторону и очистить дорогу "Аскольду". В это время "Аскольд" был атакован четырьмя японскими миноносцами, но безуспешно, удачным выстрелом с крейсера один из атаковавших миноносцев был потоплен, остальные же удалились. Кольцо неприятеля было прорвано, и "Аскольд" и "Новик", развив самый большой ход, к какому только были способны, кинулись в море. Неприятельская эскадра пустилась было их преследовать, но у нас ход был больше, и /268/ крейсера стали постепенно уходить от неприятеля. Скоро наступила темнота и преследование совсем прекратилось. "Аскольд" и "Новик" уменьшили ход. Имея в виду дальнейшее преследование и понесенные аварии, "Новику", как обладающему лучшим ходом, было предоставлено действовать самостоятельно, идти куда он хочет, что было согласно с заранее выработанным планом прорыва, который был известен каждому командиру судна.
К утру следующего дня крейсер "Аскольд" прибавил ход, сколько было можно, но на нем обнаружились довольно серьезные повреждения: две дымовые трубы были совсем снесены, а три сильно разбиты, один котел совсем не действовал, кроме того, имелось четыре подводных пробоины и шесть надводных, кроме множества менее значительных повреждений.
Таким образом, состояние крейсера было таково, что идти во Владивосток нечего было и думать. Крейсер требовал ввода в док, а потому решили взять курс на Шанхай, куда было ближе и куда "Аскольд" прибыл 30-го июля и, сняв вооружение и спустив флаг, он был введен в док.
После первого боя эскадре нашей удалось избежать полного окружения и она взяла курс на Шантун. Японцы пустились за нею и в 5 часов дня завязали второй бой, который с одинаковым успехом длился несколько часов. Во время этого боя был убит адмирал Витгефт и тяжело ранен командир "Цесаревича" капитан 1-го ранга Иванов. Сам "Цесаревич" получил повреждение машины и у него был сбит руль, вследствие чего он должен был остановиться минут на 40, при чем остальные суда столпились, маневрируя около него, чтобы дать ему время несколько оправиться. Вследствие этого строй наших судов был нарушен и они вынуждены были действовать каждое самостоятельно. Броненосцы повернули на Порт-Артур, "Цесаревич" же, не будучи в состоянии поспевать за ними вследствие уменьшения хода, решил взять курс на Владивосток, но повреждения его были так велики, что пришлось скоро отказаться от этой мысли и броненосец /269/ направился в Шантун, куда и прибыл с рассветом. По осмотре полученных броненосцем повреждений решено было идти, в Kиo-Чао, где разоружившись и спустив флаг, поставить "Цесаревича" в док для ремонта.
Это морское сражение окончилось для нас весьма неудачно: прорыв к Владивостоку не удался, четыре броненосца; "Ретвизан", "Победа", "Пересвет" и "Севастополь", крейсер "Паллада" и госпитальный транспорт "Монголия" с несколькими миноносцами должны были вернуться в Порт-Артур. Прорвались: "Цесаревич" в Kиo-Чао, "Аскольд" в Шанхай, "Диана" в Сайгон, миноносец "Бурный" в Шантун и миноносец "Решительный" в Чифу. Bсe эти суда должны были разоружиться и спустить флаги, так как вошли в нейтральные порты и были для нас потеряны до самого конца войны...
Крейсер "Новик" в попытке пробраться к Владивостоку обогнул японский архипелаг с востока и прибыл в пост Корсаковский на южном Сахалине. Вот подлинная телеграмма на Высочайшее имя командира крейсера "Новик": "28-го июля по окончании боя, в котором крейсер получил три надводных пробоины и прорвался сквозь неприятельские суда вместе с крейсером "Аскольд", потерял последнего из виду вследствие тумана и исправления машины и 29-го зашел за углем в Kиo-Чао. 30-го июля вышел вокруг Японии во Владивосток и 7-го августа пришел в Корсаковский пост. Погрузил уголь и в 4 часа пополудни усмотрел приближавшийся неприятельский крейсер типа "Ниитака", снялся с якоря и в 5 часов 15 минут вступить с ним в бой, в котором через 45 минут "Новик" получил три подводных пробоины и две у ватерлинии, причем было затоплено рулевое отделение. Подбитый неприятельский крейсер уклонился от боя и все время телеграфировал. Имея к концу боя только шесть исправных котлов и повреждение в руле, был вынужден вернуться в Корсаковсый пост, осмотреться с намерением ночью выйти в море. По невозможности /270/ исправить повреждения руля и в виду присутствия нескольких неприятельских судов, на что указывали телеграфирование и свет нескольких прожекторов, решился затопить крейсер на мелководье. 8-го августа крейсер типа "Сума" расстреливал видимую над водою часть крейсера. Офицеры и команда свезены на берег". Такова была судьба погибшего для нашего флота навсегда крейсера "Новик", покрывшего себя неувядаемой славой совершенных им подвигов.
Прорвавшийся через неприятельскую эскадру миноносец "Решительный" 29-го июля прибыл в Чифу и наш консул вел переговоры с китайским даотаем о временном пребывании "Решительного" для исправления машины. Пока велись эти переговоры, командир "Решительного", согласно данным ему инструкциям, вступил в соглашение с китайским адмиралом относительно разоружения миноносца и передал ему замки от пушек, ударники от мин, ружей, и спустил флаг и вымпел. Несмотря на это, миноносец был все-таки атакован японцами, что было самым резким нарушением нейтралитета и походило на разбойничье нападение. Как происходило это дело усматривается из телеграммы на Высочайшее имя командира "Решительного" лейтенанта Рощаковского, которую и приводим в подлиннике: "Всеподданнейше доношу: 29-го поля с вверенным мне миноносцем "Решительным" прибыл в Чифу из Порт-Артура с важными депешами, прорвав две линии неприятельской блокады. Согласно предписаниям адмирала Григоровича разоружился и спустил военный флаг. Bсе формальности были выполнены. В ночь на 30-е, находясь внутри порта, подвергся разбойничьему нападению японцев, подошедших в составе двух эскадренных миноносцев и одного крейсера, и приславших десант с офицером как бы для переговоров. Не имея оружия для сопротивления, приказал приготовить миноносец "Решительный" к взрыву. Когда японцы начали /271/ поднимать свой флаг, я оскорбил японского офицера ударом по лицу и, сбросив его в воду, приказал команде выбрасывать неприятеля. Наше сопротивление не могло быть действительным и японцы завладели миноносцем. Произошли взрывы носового патронного погреба в машинном отделении; миноносец "Решительный", погруженный носом, был выведен из порта японцами. Надеюсь, что они не доведут его до своего порта. Команда и офицеры спасены".
Описываемое морское сражение 28-го июля японцы называют решительным, да оно таковым и было в действительности, так как после него наша тихоокеанская эскадра перестала существовать. Мы лишились: "Цесаревича", "Аскольда" и "Новика", т. е. одного броненосца и двух крейсеров 1-го класса и двух миноносцев, так как миноносец "Бурный", уходя от неприятеля, сел на мель у Шантуна и по свозе с него команды был взорван нами самими. Суда, зашедшие в нейтральные порты, должны были спустить флаги, а остальные, вернувшиеся в Порт-Артур, обречены были пассивно ожидать своей судьбы, которая должна была решиться одновременно с падением крепости, и море таким образом очутилось окончательно и бесповоротно в руках японцев, которые сделались единственными и главными его хозяевами.
Для большего уяснения /272/ картины этого важного сражения нелишне привести здесь японское описание этого боя: "Военные события приводили наши силы ежедневно все ближе и ближе к крепости и к городу Порт-Артуру и наши пушки были так близко от передовых постов, что они наносили большой вред даже самому городу. Судам, стоящим в гавани, предстояла судьба одинаковая с Порт-Артуром, а потому они решили сделать попытку сильным ударом пробиться на свободу до тех пор пока еще крепость не в наших руках.
Они решились на выход, целью которого было соединение с владивостокской эскадрой, которая должна была с ними совместно действовать. Поэтому 28-го июля русские суда начали выходить из гавани. В 6 часов утра они увидели несколько наших канонерских лодок и маленьких крейсеров дрейфующих около гавани.
Крейсер "Баян" наскочил на мину и получив повреждения вернулся обратно в гавань. В 11 часов утра в море в 20 милях от крепости наша эскадра впервые заметила уходящие суда, но дело было отложено на некоторое время, так как намерение адмирала Того было начать сражение как можно дальше от крепости, чтобы суда русские не могли бы найти себе укрытия под выстрелами ее.
В 12 часов 40 минут по полудни эскадра находилась около 30 миль от Порт-Артура. В это время на нашем флагманском корабле взвился флаг для начала боя. Видел ли это неприятель или нет, неизвестно, но сейчас же начал построение в боевую колонну. Силы русских состояли из шести броненосцев с "Ретвизаном" во главе, четырех крейсеров и восьми миноносцев истребителей. В час дня наша эскадра открыла огонь, а русские суда стали отвечать на него. Наши снаряды за малым исключением попадали в суда противника и причиняли убыль в людях, а русские снаряды вследствие ли дурной стрельбы или по каким-нибудь другим причинам давали перелеты или не долетали до нас.
Наша эскадра отошла и опять приблизилась, давая залпы по русским судам. Так бой продолжался два с половиной часа. В три с половиной часа был сделан интервал на один час, после чего мы еще ближе подошли к линии отступления русских. В это время неприятель изменил курс на юго-восток и мы окончательно сблизившись с противником продолжали бой, становившийся /273/ жарким, казалось, что неприятель сосредоточивает свой огонь на нашем флагманском судне, около которого падало много снарядов, но Того и его штаб оставались невредимыми и адмирал управлял боем совершенно спокойно. Большая часть потерь была на флагманском судне, но адмирал вышел из боя, не получив даже царапины. Во время второго периода боя наша эскадра стреляла хладнокровнее, но скорее. В 5 часов 30 минут дня выстрел одного из наших броненосцев попал в "Цесаревича", где адмирал Витгефт, его штаб и офицеры стояли на мостике. Адмирал был разорван на части, только его нога осталась на борту. Командир броненосца, а равно и все прочие офицеры были ранены. Командир броненосца, раненый в руку, сделал попытку выйти из строя, и другие русские суда, боясь столкнуться с флагманским судном, вышли из строя, так что их построение было окончательно расстроено. В несколько минут неприятельские суда собрались вокруг "Цесаревича", приблизившись к нашим судам на 4000 метров. Последние при этом выгодном положении разрядили свои пушки с быстрой последовательностью. Многие из русских пушек замолчали, хотя они еще не израсходовали своих снарядов. "Ретвизан" храбро стрелял до конца и только один мог давать по несколько выстрелов с интервалами. К концу боя неприятельский огонь значительно уменьшился, построение их было нарушено и каждое судно управлялось самостоятельно. "Цесаревич", "Аскольд", "Новик" и несколько истребителей пошли в южном направлении, а другие суда вернулись в Порт-Артур. На возвратном пути они были атакованы нашими истребителями и канонерскими лодками, но последние не причинили много вреда /274/ неприятелю. Все суда русских потерпели аварии. Ни одно из наших судов не понесло повреждений, а людей погибло 250 человек".
В нашем описании морского сражения 28-го июля говорилось главным образом о том, что происходило в отряде крейсеров, о действиях же отряда броненосцев, командование которыми после смерти адмирала Витгефта перешло к адмиралу князю Ухтомскому, мы узнаем из всеподданнейшей телеграммы последнего. Согласно этой телеграммы, второй бой с японской эскадрой длился до 7 часов вечера, когда "Цесаревич" получил повреждение руля. Тогда князь Ухтомский, имея на "Пересвете" все стеньги сбитыми, приказал привязать к поручням мостика сигнал: "следовать за мной", и повернул в Порт-Артур. За ним пошли: "Ретвизан", "Победа", "Полтава" и "Севастополь". "Цесаревич" же шел в самом конце, но частые минные атаки противника не давали возможности действовать совместно и наши броненосцы стали управляться каждый сам по себе, пробираясь к Порт-Артуру.
В результате из всей нашей тихоокеанской эскадры остались свободными и годными к делу только три крейсера 2-го ранга, входившие в состав владивостокской эскадры. Эти крейсера были: "Poccия", "Громобой" и "Рюрик", стоявшие в Золотом Роге и только изредка выходившие для нанесения мелкого вреда противнику захватом его транспортных судов. К этому времени начальником тихоокеанской эскадры был назначен адмирал Скрыдлов, который так долго собирался ехать к своему посту, что прибыл на театр войны, когда уже всякое сообщение с Порт-Артуром было прервано и пробраться в крепость можно было только случайно, так как сообщение с крепостью поддерживалось лишь несколькими головорезами китайцами, джонки которых по временам прорывались в Чифу и обратно. Таким образом, пробраться в Артур было можно, хотя это было и сопряжено с большим риском. Прибыв в Харбин, адмирал Скрыдлов, находившийся, по слухам, в личных неприязненных отношениях с адмиралом Алексеевым, не был принят последним в Мукдене, а получил указание следовать прямо во Владивосток. И вот, новый начальник всего нашего флота на Дальнем Востоке очутился во Владивостоке только с тремя судами, тогда как подавляющее большинство вверенных его командованию судов находилось в Порт-Артуре. Предъявлять к адмиралу Скрыдлову требование какими бы то ни было способами пробраться в Порт-Артур было, может быть, применением к нему слишком широкого масштаба, которому, очевидно, он удовлетворить /275/ не мог, но за то дальнейшие его действия, в особенности для непосвященных, вызывают справедливое изумление. Владивостокская эскадра в составе трех крейсеров 2-го ранга была отправлена на соединение с остальными силами флота под начальством адмирала Иессена, а начальник всей нашей тихоокеанской эскадры продолжал оставаться во Владивостоке, где у него, кроме разных мелких судов да портовых сооружений, ничего не оставалось. Если бы даже нашим крейсерам и удалось прорваться к Порт-Артуру, то дело от этого еще мало выигрывало, так как адмиралу Скрыдлову проехать в Артур все-таки было нельзя, и наш флот обречен был оставаться без руководительства, так как управлять его деятельностью из Владивостока, очевидно, было нельзя.
По официальным сообщениям, попытка владивостокской эскадры соединиться с порт-артурской происходила так: выйдя 30-го июля из Золотого Рога, т. е. как раз в то время, когда судьба порт-артурской эскадры исполнилась и она уже больше почти не существовала, на рассвете 1-го августа крейсера: "Россия", "Громобой" и "Рюрик" на полных парах подошли к параллели Фузана и находились в 42-х милях от этого порта и в 36 от северной оконечности острова Цусима, когда, повернув к западу, скоро увидели в 8 милях впереди правого траверза японскую крейсерскую эскадру, шедшую параллельным курсом и состоящую из четырех судов.
Наша эскадра повернула влево и, стараясь выйти как можно дальше в море, хотела уклониться от боя, но японские крейсера также повернули и легли параллельным курсом и, таким образом, заставили принять бой, который и начался около 6 часов утра с расстояния около 60 кабельтовых. Вскоре с юга из пролива показался еще один неприятельский крейсер, типа "Нанива", который шел на присоединение к своим. Наш отряд хотел выбраться на северо-восток в открытое море, но японцы заметили этот маневр и стали склонять курс в нашу сторону. Тогда наша эскадра быстро повернула вправо и легла на северо-запад с тем, чтобы до подхода к корейскому берегу выйти на север. Этот маневр японцами замечен не был и явилась вероятность удачи предприятия, но не прошло и пяти минут, как крейсер "Рюрик" поднял сигнал "руль не действует". В ответ ему был подан сигнал: "управляться машинами", и эскадра продолжала идти своим курсом. На последний поданный сигнал "Рюрик" не ответил. Все японские крейсера сосредоточили на нем свой огонь, остальные /276/ же наши суда маневрировали, стараясь привлечь огонь японцев на себя, с целью прикрытия "Рюрика". На "Рюрике" был поднят сигнал: "не могу управляться". Крейсер направился к корейскому берегу, но, пройдя мили две в этом направлении, он получил сигнал: "идти во Владивосток". "Рюрик" отрепетировал этот сигнал, что означало, что он может выполнить полученное приказание, и, действительно, взял надлежащий курс. Тогда "Россия" и "Громобой" окончательно легли на северо-запад, и думая, что "Рюрик" сам справится с атаковавшими его двумя небольшими японскими крейсерами и самостоятельно доберется до Владивостока, все время сражаясь с эскадрой Камимуры, следовавшей параллельным курсом, продолжали идти по принятому направлению. При этом наши крейсера получили значительные повреждения: на "России" были продырявлены три трубы и выведены из строя три котла, что мешало держать должным образом пары. Около половины девятого "Рюрик" стал сильно отставать и повернул носом к двум японским крейсерам, и видно было, как он завязал с ними оживленный бой. Адмирал Камимура неотступно шел одним курсом с "Россией" и "Громобоем", которые, отстреливаясь, продолжали идти к Владивостоку. Около 10 часов японская эскадра подошла на расстояние до 42 кабельтовых и огонь ее достиг своего апогея; можно было ожидать, что после этого они пойдут в атаку, но, к удивлению, она вдруг прекратила огонь и, повернув, быстро скрылась за горизонтом. /277/
Наши повреждения были: на "России" в подводной части и у ватерлинии имелось 11 пробоин, и на "Громобое" 6, кроме того, на обоих судах были сильно повреждены трубы и во многих местах пробиты борта, наконец, мы потеряли крейсер "Рюрик" со всей его артиллерией, с его доблестным командиром и частью экипажа. 25% личного состава офицерских чинов выбыло из строя. Понесенные аварии не дали возможности оставшимся крейсерам вернуться на выручку "Рюрика". Исправив кое-как свои повреждения, "Poccия" и "Гробомой", оставив "Рюрика" в 30 милях, пошли во Владивосток, предоставив "Рюрика" на жертву врагов и не зная о постигшей его судьбе. Что произошло с этим крейсером русское общество впервые узнало из статьи, написанной по рассказам иеромонаха отца Алексея, бывшего судовым священником на "Рюрике", спасенного японцами и возвратившегося из плена, куда он был первоначально отправлен. Приводим рассказ этого иеромонаха, помещенный на страницах "Летописи войны с Японией" изд. Дубенского 1904 года.
"Из судов нашего флота уже несколько стали жертвой нынешней ожесточенной войны".
Ужасная гибель "Петропавловска" и миноносца "Страшный", выход из строя других наших судов представляют достойные описания события. Но ни одно из этих судов не погибло в открытом бою с неприятелем. "Петропавловск" наткнулся на мину, "Страшный" случайно нарвался на врага, "Новик" сам выбросился на берег... Только гибель "Рюрика" ознаменовала собою конец сражения. "Рюрик" боролся до конца, до полного истощения сил. Когда осталась только одна пушка, когда вся артиллерийская прислуга была перебита, когда погиб сам командир, только тогда, не думая о своем спасении, а заботясь только о том, /278/ чтобы не отдать столь драгоценный трофей в руки врагов, оставшиеся невредимым и принявший на себя командование кораблем лейтенант Иванов 13-й решил открыть кингстоны и пустить "Рюрик" ко дну.
Возвратившийся в Петербург отец Алексей сообщил много подробностей как относительно самого боя, так и о смерти командира "Рюрика", капитана 1-го ранга Евгения Александровича Трусова.
Не неосторожность или невнимательность были причиной гибели корабля, а печальный жребий войны.
"Рюрик" изнемог в неравной борьбе с более чем вчетверо сильнейшим врагом, прикрывая своим израненным телом остальные суда эскадры.
Владивостокская эскадра в составе крейсеров: "Россия", "Громобой" и "Рюрик", назначенная к выходу из порта 31-го июля, не знала куда и зачем она идет. По крайней мере "рюриковцы" были убеждены, что это будет одно из плаваний, которые они совершали раньше. Только уже в открытом море им стало известным, что они идут навстречу порт-артурской эскадры.
Судя по словам отца Алексея, они ожидали встретить именно эту эскадру; появление же японцев было для них до некоторой степени неожиданностью.
Около четырех часов утра они заметили на горизонте четыре идущие им навстречу судна, то были японцы. Приближаясь, японские суда выстроились в кильватерную колонну и загородили путь нашей эскадре. В 4 часа 45 минут грянул первый выстрел с японского адмиральского корабля, а затем началась непрерывная и страшная канонада. Обе стороны продолжали все время огонь, маневрируя друг /279/ около друга. В чем, собственно, заключалось это маневрирование, отец Алексей, как не специалист, в точности сообщить не мог, равно как и не мог указать положения судов во все время боя, но хорошо помнил расположение сражавшихся сторон в некоторые особо важные моменты. Они нанесены на прилагаемых приблизительных схематических чертежах.
Бой тянулся уже около трех часов и потери в офицерах и нижних чинах на "Рюрике" были весьма значительны, когда, около 8 часов, при повороте, положенный лево на борт руль заклинило попавшим в него снарядом и судно лишилось возможности управляться.
"Командир все время находился в боевой рубке, откуда управлял кораблем и боем, будучи уже тяжело раненым. Около 9 часов утра, когда лишенный уже возможности управляться "Рюрик" стал жертвой сосредоточенного огня японцев, остальные суда владивостокской эскадры сделали попытку подойти к нему, во всяком случае, производили какую-то эволюцию, но вслед за тем на флагманском судне был поднят сигнал: "крейсерам полный ход", и "Россия" и "Громобой" двинулись к Владивостоку. "Рюрик" не мог последовать за ними; он с положенным лево на борт и заклиненным в таком положении рулем не мог последовать за ними и мог только делать большие и меньшие круги, но хода вперед не имел. "Потрясающее впечатление произвел на "рюриковцев" момент, когда оба боевых товарища покинули его. Вся команда была ошеломлена и на мгновение как бы оцепенела, но это продолжалось, действительно, мгновение".
"Быстро опомнилась команда, быстро поняла все величие минуты и с удвоенной энергией, среди трупов товарищей, крови и валявшихся кусков человеческого /280/ мяса, бросилась к своим орудиям и бой закипел с новой силой. Безмолвно, как бы по соглашению, все решили заставить японцев дорого заплатить за свою жизнь и за "Рюрика".
Таким образом, с 9 часов утра до 12-го часу, когда "Рюрик" пошел ко дну, он был предоставлен самому себе. Против него были подавляющие силы врага. Кроме ведших все время бой японских судов, вдали показались еще два неприятельских крейсера и пять миноносцев.
"Гибель или сдача, вот два выхода, которые представлялись теперь "Рюрику". Все решили погибнуть, и когда были открыты кингстоны, команда сначала не хотела покидать своего корабля. На судне в нескольких местах был пожар, оно было изборождено неприятельскими снарядами, все орудия подбиты, оставалось целым только одно. Мостик, боевая рубка и все палубы были покрыты убитыми и ранеными. Оставшийся после гибели командира старшим начальником лейтенант Иванов 13-й, видя всю безвыходность положения, решил взорвать крейсер, но это оказалось не выполнимым, так как все проводы были перерваны, тогда открыли кингстоны и судно медленно стало наполняться водою."
"Еще в 11 часов утра, узнав, что командир ранен, о. Алексей, занятый внизу перевязкой раненых и напутствием умирающих, поднялся на верх и нашел командира окровавленным, совершенно бледным, лежащим на матрасе, который ему привез его вестовой; когда, истекая кровью, раненый командир не мог уже держаться на ногах, он передал командование лейтенанту Зенилову. Последний вслед за этим был также ранен в голову и дальнейшее командование перешло к лейтенанту Иванову 13-му".
"Все время, лежа на матрасе, командир продолжал распоряжаться, указывая как управлять судном. Командир "Рюрика" был ранен в голову и, вероятно, долгое время был без перевязки, на что указывала сильно запекшаяся кровь. Он был так занят управлением, что даже во время перевязки продолжал давать указания и ни слова не говорил с перевязывавшим его священником. Ни одного стона, ни одной жалобы не вырвалось у него, и только когда перевязка была кончена, он попросил пить".
"Во время перевязки он все советовался с лейтенантом Ивановым о том, чтобы как-нибудь таранить какое-нибудь из неприятельских судов и попытаться /281/ пустить его ко дну. Но это оказалось неисполнимым, так как с положенным на борт рулем нельзя было развить должного для этого хода. Тогда он приказал стать к неприятелю левым бортом и выпустить мину. Это было выполнено, но мина не достигла цели. Кингстоны были открыты, когда около полудня на судне раздался крик: командир убит! О. Алексей находился в это время внизу и был занят исповедью умирающих. "Рюрик" медленно погружался в воду. Здоровые перевязывали и привязывали к койкам раненых и бросали их в воду. За недостатком времени пришлось прибегнуть к общей исповеди, окончив которую о. Алексей поднялся наверх. Мостик был сплошь покрыт обезображенными трупами, в боевой рубке же не было ни одного живого человека. На полу лежала только одна голова командира "Рюрика", остального не было. Матрац, на котором он лежал, был весь взбит и окровавлен".
Так погиб крейсер 1-го ранга "Рюрик" вместе с своим доблестным командиром и частью команды. Даже враги отдали должную честь доблести п мужеству "рюриковцев", описание гибели которых составляет грустную, но тем не менее блестящую страницу в истории нашего флота. Вот что сами японцы писали по этому поводу: "Эскадра Камимуры получила известие, что 28-го июля в Желтом море рассеяна русская эскадра и что возможно появление некоторых судов ее в Корейском проливе с намерением достичь владивостокской эскадры. Получив это известие адмирал Камимура немедленно занял в море позицию для наблюдения как за судами, идущими из Порт-Артура, так и за могущими появиться со стороны Владивостока. К счастью густые туманы, господствовавшие около Цусимы, внезапно прекратились. Утром 1-го августа четыре бронированных крейсера: "Итзума", "Азума", "Токива" и "Ивате", составлявшие эскадру Камимуры, прошли к югу и в 5 часов утра увидали три крейсера владивостокской эскадры на расстоянии 10000 метров". "Много раз в прежних встречах русская эскадра уходила невредимою, благодаря своему /282/ быстрому ходу, но в этом случае неприятель ушел слишком далеко на юг, чтобы уйти от нашей эскадры. Казалось даже, что неприятель нас заметил позднее, чем мы его. Наши моряки были в сильно приподнятом настроении и горели нетерпением вступить в бой. С нашего флагманского судна было отдано приказание готовиться к бою".
"Наши суда тогда пошли вперед и старались зайти в тыл, чтобы помешать русским отступить, если они повернут на Владивосток".
"Когда русские крейсера это заметили, то стали поворачивать на север. "Россия" шла впереди, за нею шел "Громобой", а "Рюрик" шел последним". Это было в 5 часов 20 минут утра и расстояние разделявшее противников было около 8000 метров. Мы открыли огонь, неприятель стал отвечать и бой длился некоторое время в таком положении. После этого наша эскадра перестроилась в виде буквы Т против вертикальной линии русских судов, которые были в колонне. Наша эскадра имела солнце позади себя и оно прямо освещало неприятеля, которому било в глаза и мешало стрелять".
"Это обстоятельство благоприятствовало нам и было не в пользу врагу. Наши суда несколько раз в течение боя становились поперек дороги противника, причем построение в виде буквы Т давало нам возможность сосредоточивать свой огонь на любом из неприятельских судов, тогда как русские суда находясь в кильватерной колонне и имея в голове крейсер "Россию", могли стрелять только с этого судна, остальные же не могли открыть огня, так как их закрывала "Россия". В это время русская эскадра переменила курс, чтобы выйти из такого невыгодного положения, причем "Рюрик" ближе всего подошел к нашей эскадре на расстояние от 4000 – 5000 метров и сделался фокусом нашего сконцентрированного огня, "Рюрик" был тихоход по сравнению со своими товарищами и остался позади. Снарядов сыпавшихся на него было так много, что скоро он весь покрылся черным дымом. Крики "банзай" непрерывно раздавались на наших судах, где стреляли, как на практической стрельбе. "Россия" и "Громобой" описали полукруг, чтобы подойти на помощь к "Рюрику". При этом они опять попали в неудобное положение и были снова сильно обстреляны. В это время "Рюрик" не только прекратил стрельбу, но и руль его был сломан. Он хотел подвигаться вперед на парах, но мог только вертеться кругом. Видя ухудшение положения русские крейсера почти одновременно перестали стрелять. Искры развеваемые сильным ветром клубами выходили из их бойниц, а дым застилал небеса. Страшная суматоха была видна на русских судах, вид был /283/ потрясающий. "Россия" и "Громобой", впрочем, скоро справились и вновь открыли правильную стрельбу, но что касается "Рюрика", он начал погружаться в воду с кормы, благодаря большой пробоине, сделанной одним из наших снарядов, и корпус накренило налево. Продолжая отстреливаться, "Громобой" и "Россия" плавали около несчастного крейсера, подвергаясь нашему сконцентрированному огню. Это продолжалось четыре часа и расстояние между противниками было так мало, что люди стоящие около пушек едва могли прицеливаться. "Россия" несколько раз переставала стрелять, "Громобой" раза три или четыре. "Рюрик" потерял способность управлять своими пушками кроме двух, а его мачта была сломана пополам".
"В 9 часов "Россия" и "Громобой" оставили "Рюрика" и на всех парах поспешили на север. В это время на сцену явились крейсера "Нанива" и "Такачихо". "Рюрик" остался с этими крейсерами, тогда как остальные наши суда погнались за уходившими двумя судами. Оба были сильно повреждены и только две или три пушки на каждом продолжали стрелять. Не догнав русские крейсера, наша эскадра вернулась назад, когда адмиралу был подан рапорт, что "Рюрик" потонул, но часть команды спасена. Позднее узнали, что когда наши крейсера пошли в погоню за уходившим неприятелем, "Рюрик", очевидно бравируя, вдруг вернул свою деятельность и стал оказывать сопротивление, но был вновь яростно атакован нашими судами. Между тем вода с кормы стала заливать крейсер и его судовая команда, карабкаясь, поднималась на верхнюю палубу. Несомненно только, что "рюриковцы" продолжали стрелять до тех пор, пока судно совсем не погрузилось в воду, чем вызвали восхищение японских команд. "Рюрик'' тонул с кормы, но вдруг он сделал скачок в вертикальном направлении, но опять погрузился и в две минуты скрылся под водою. После исчезнувшего судна множество гамаков и других предметов плавало на поверхности. Наши корабли выслали шлюпки для спасения погибавших и спасли около 613 человек, которых отвезли на свои крейсера, больше трети были ранены". /284/
"Тот факт, что крейсер, имеющий 10000 тонн водоизмещения потонул от артиллерийской стрельбы, считается выдающимся делом в морской тактике".
"Пораженный геройским стоицизмом "рюриковцев" адмирал Камимура приказал оказывать всевозможный почет и внимание спасенным из воды людям".
Так закончилась лебединая песнь нашей тихоокеанской эскадры, потрясающий конец которой останется навсегда славным памятником геройского самоотвержения наших моряков, положивших жизнь свою за интересы родины, что вызвало даже справедливое уважение и восхищение наших врагов.
Странным является то обстоятельство, что адмирал Скрыдлов, будучи начальником тихоокеанской эскадры, и отправляя ее из Владивостока, очевидно не имел в виду один из тех поисков, которые она производила раньше, это уже ясно видно из того, что в секретном пакете, который получил адмирал Иессен и который должно было вскрыть в море, заключалось приказание идти на встречу порт-артурской эскадре. В этой операции странным является то, что владивостокская эскадра была отправлена 30-го июля, т. е. когда порт-артурская эскадра как боевая сила уже перестала существовать. Впрочем, бесцельная высылка владивостокских крейсеров еще может быть объяснена неполучением сведений о размерах несчастья, постигшего нас в морском бою 28-го июля. Но что уже совсем необъяснимо, так это то, как адмирал Скрыдлов, будучи главным начальником наших морских сил в Тихом океане, сам не повел свои владивостокские крейсера на соединение с большею частью своего флота в Порт-Артурe, а предоставил это важнейшее дело младшему по себе адмиралу Иессену. Действительность, однако, показала, что адмирал Скрыдлов предпочел спокойно оставаться во Владивостоке ни с чем, вместо того, чтобы воспользоваться возможностью пробраться /285/ в Порт-Артур, чтобы руководить дальнейшими действиями оставшегося флота, что было на него Высочайше возложено.
Мы оставили крейсер "Новик" затопленным нами на мелководье залива Анива у поста Корсаковского и знаем, что 7-го августа японцы расстреливали выдающуюся из воды часть "Новика". На другой день, т. е. 8-го августа, неприятель, подойдя верст на 7 к посту Корсаковскому, с 6 часов утра начал его бомбардировать, но, не нанеся никакого серьезного вреда, ушел назад и долго после того не показывался; но 24-го августа, в 6 часов утра в посту Корсаковском заметили на горизонте два отдельных пароходных дыма, вследствие чего, находившаяся в посту наша команда заняла заранее выбранную позицию.
Замеченные пароходы оказались японскими транспортами по 6000 тонн водоизмещения, которые, подойдя довольно близко, бросили якоря и стали спускать два паровых катера. Последние подошли к "Новику" и высадили на него своих людей. Когда японцы показались на палубе затонувшего крейсера, наш отряд открыл по ним сильный ружейный огонь, осыпая пулями паровые катера. После первых же залпов неприятель поспешно очистил палубу "Новика", и сев на свои катера, сопровождаемый нашим огнем, поплыл к ожидавшим их транспортам. Цель этой неприятельской экскурсии очевидно была взорвать наш затопленный крейсер, так как взошедшая после ухода японцев на "Новик" наша команда нашла одну оставленную винтовку и проводы к двум заложенным минам, которые остались не взорванными. Кроме того, было еще извлечено много мин, заложенных в разных местах крейсера. Вскоре японские транспорты снялись с якоря и скрылись за горизонтом. /286/
***
После овладения перевалами, изолирования Порт-Артура, уничтожения нашего флота в Тихом океане и неудачного нашего перехода в наступление, японцы заняли первенствующее положение и, не беспокоясь более о море, которое всецело было в их распоряжении направили все свои усилия на достижение дальнейших успехов на суше, куда переносится теперь центр тяжести войны и где сосредоточивается весь интерес ее. Так как военные действия находятся в прямой зависимости от свойств местности, которая служит им театром, и значение их зависит от экономического и политического значения данного района, то более подробное знакомство с южной Манджурией, где разыгрались важнейшие события войны, является не только полезным, но и необходимым. Как театр военных действий, южная Манджурия имеет значение, так как по ней пролегают пути нашего наступления в Корею и для японцев при движении их из Кореи на Квантун, к Мукдену и Гирину. В административном отношении южная Манджурия составляет Мукденскую или Шеньцзянскую провинцию. Она ограничивается с запада Кореей, с юга Корейским заливом и граничит с Квантунской областью, на западе омывается Ляодунским заливом и примыкает к Китаю и Монголии, а на севере и северо-востоке к ней примыкает Гиринская провинция. Вся Манджурия теперь составляет часть Китая, но несколько веков тому назад южная часть ее была занята корейцами /287/ и составляла часть ее территории. Как далеко простиралась власть корейцев неизвестно, но следы корейской архитектуры и теперь доходят до самого Ляояна. В этот период времени манджурский народ состоял из нескольких могущественных племен, монгольского происхождения, общего с китайцами, но имел свои характерные черты. Сыны дикой страны, привыкшие к бродячей жизни, распространились на западные равнины и скоро сделались силою, страшною даже для могущественного Китая. В начале XVI столетия они совершили набег на Китай, который и был покорен полудикими манджурами, проявившими при этом ловкость и хитрость наряду с большой жестокостью. На китайский престол взошла манджурская династия, богдыханы которой придавали особое значение манджурам и, разделив их на 8 знамен, определили им на вечные времена жалованье, получаемое ежемесячно. Корейцы должны были уйти и южная Манджурия распространилась до берегов Ялу на восток и до океана на юг и восток. Но не суждено было дальнейшее развитие манджурского племени в государственном отношении. Манджуры удовольствовались дарованным им жалованьем и, отделавшись таким образом от необходимости вести суровую жизнь охотника, вместе с тем не желали трудиться над землей.
Бок-о-бок с ними был высококультурный Китай, и как только окончились смуты завоевания, трудолюбивые земледельцы китайцы, несмотря на запрещение приобретать в Манджурии землю, нахлынули туда и всякими правдами и неправдами завладели лучшими и самыми богатыми местами. Предпочитая жизнь номада, манджуры с удовольствием уступали землю китайцам, получая даже, в особенности первое время, от этого известную выгоду, но скоро китайцы в таком количестве запрудили страну, что лишившиеся своей земли манджуры, вынужденные довольствоваться скудным солдатским жалованьем, очутились в беспомощном положении.
В южной Манджурии находятся самые богатейшие сокровища страны и самое многочисленное население. Восточная часть южной Манджурии гориста и покрыта большими лесами, впрочем не представляющими большой стоимости, но в горах находится золото, медь, железо и каменный уголь, широко разрабатываемый в янтайских каменноугольных копях. Но самую богатую часть южной Манджурии представляет /288/ собою долина реки Ляохе, которая прорезывает ее с севера на юг. Долина эта чрезвычайно плодородна и представляет собою заливную почву. Климатические условия превосходны и о неурожае там не имеют понятия. Эта долина главным образом отличается производством бобов и гаоляна, но, кроме того, там произрастает в большом количестве кукуруза и табак, а также имеется хлопок, мак, из которого выделывается опий, индиго и конопля. Из Ныочжуна ежегодно вывозится такое громадное количество бобов, что стоимость их достигает до 10 миллионов рублей. Долина Ляохе так богата, что в состоянии прокормить какой угодно величины армию и для владеющего ею вопросы продовольствия не представляют никаких затруднений.
Самый значительный город в южной Манджурии Мукден, там резиденция генерал-губернатора и все главные управления, это столица Манджурии; между прочим находятся священные гробницы китайских императоров. Город насчитывает до 30.000 жителей и расположен недалеко от реки Хунь, впадающей в Ляохе, которая летом судоходна для китайских джонок до самого Мукдена. Другим важным пунктом южной Манджурии служит город Ляоян. Он расположен в 60 верстах к югу от Мукдена на реке Тайцзыхе и у станции южной ветки восточно-китайской железной дороги. В глубокой древности Ляоян был столицей Манджурии, только после завоевания Мукдена столица была перенесена туда, но Ляоян продолжал играть свою выдающуюся роль, в особенности благодаря своему расположению на большой торговой дороге, соединяющей Корею с Пекином.
Наконец, когда после целого ряда междоусобиц столица окончательно была /289/ перенесена в Пекин и императоры лишь только наезжали в Мукден для поклонения праху предков, началось постепенное падение значения Мукдена, а за ним и Ляояна. Но в последнее время положение города на сокрещении дорог, идущих к Инкоу, корейской границе и Мукдену, и его огромное торговое значение обратили на себя внимание администрации постройки нашей железной дороги: в Ляояне начали постройку железнодорожного депо, около которого начал образовываться большой русский поселок, который во время боксерского восстания был сожжен бунтовщиками, но когда восстание улеглось, то все разрушенное было восстановлено и под седым Ляояном образовался целый русский городок.
Старый Ляоян окружен высокой стеной, имеющей 6 ворот. Главная квартира генерала Куропаткина находилась в русском поселке близ железнодорожной станции, но он не жил в приготовленном для него здании, а предпочел жить в роскошных пульмановских вагонах железной дороги с превосходными кабинетами, столовой, кухней, помещениями для служащих, электрическим освещением и прочими удобствами, отнимая этим часть подвижного состава от и без того неполного подвижного состава дороги. В русском поселке находилось железнодорожное депо, помещения штаба армии, железнодорожная больница, почтово-телеграфная станция, мастерские железной дороги, далее шли продовольственные склады, затем этап и госпиталь Красного Креста и огромный продовольственный пункт. Все эти многочисленные учреждения, стоившие огромных денег, в связи с стратегическим значением Ляояна, прикрывающего Мукден со стороны Инкоу, и нахождение этого города среди богатейшей житницы всего края, делали Ляоян особенно важным для нас пунктом, что еще усиливалось решением нашим, серьезно померяться силами и дать решительное сражение противнику именно около Ляояна.
Следующим по своему значению городом южной Манджурии после Ляояна и Мукдена является город Ныо-Чжуан. Лет двести тому назад, говорят, Ныо-Чжуан стоял на берегу моря при устье Ляохе, но река эта так много несет илу, что теперь город на 40 верст отошел от моря, на берегу которого в настоящее время имеется порт Ныо-Чжуана город Инкоу. Во время боксерского восстания он был занят нами и там была учреждена наша администрация, которая и находилась до самого занятия его японцами. Инкоу самый крупный бобовый рынок /290/ в мире; говорят, что транспортировкой бобов ежегодно на Ляохе занято свыше 20.000 джонок и оборот ввозной и вывозной торговли доходит до 80 миллионов рублей. Ныо-Чжуан есть конечный юго-восточный пункт императорской китайской железной дороги, идущей от Тянцзина, он также расположен на южной ветке русской манджурской дороги в 200 верстах от Порт-Артура. Следующим затем пунктом, игравшим роль в минувшую войну с Японией, является Хайчен, что в переводе значит приморский город. Как самое название показывает, он находился некогда на берегу моря. Он, как и вся южная Манджурия, в древности находился в руках корейцев, но последние были оттуда вытеснены. Во время японо-китайской войны Хайчен был в течение целого года занят японцами. Город стоит на южной ветке восточно-китайской железной дороги и имеет большое торговое значение. Достопримечательностью его служит громадный буддийский кумир, около 30 футов высотою. В Янтае, находящемся в непосредственном соседстве с Ляояном, в расстоянии около 25 верст от последнего, существуют наши каменноугольные копи, на которых вырабатывалось до 150 тонн угля ежегодно. В 40 верстах севернее Мукдена расположен город Телин, или город железного холма. Он окружен стеною, внутри которой находится живописная пагода, построенная в память изгнания корейцев. Телин представляет собою узел дорог и благодаря сообщению по Ляохе связан с морем. Он также представляет важный торговый пункт, где происходит крупная торговля бобами. Мы не будем больше останавливаться над описанием других более или менее важных пунктов южной Манджурии, так как они не играли существенной роли в грядущих событиях.
В сжатом общем очерке театра войны, помещенном на страницах первого тома нашей истории, мы говорили о значении, которое имели для хода военных операций горы и реки Манджурии, теперь напомним только нашим читателям, что влияние рек южной Манджурии было непостоянным. Они имели значение лишь весною во время таяния снегов и летом в период тропических дождей, когда, разливаясь на большое пространство, они обращали местность в болото, трудно проходимое для войск, артиллерии и обозов. В указанные периоды реки имели огромное значение тем более, что большая часть дорог Манджурии пролегает по долинам рек, иногда даже по самому /291/ руслу их. В сухое время года, осенью и зимою реки южной Манджурии никакого влияния на передвижения не оказывают. Южная Манджурия отличается климатом, характеризующимся резкими переменами; 30-ти градусные жары лета сменяются такими же морозами зимою. Лето дождливое, и наибольшее количество дождей выпадает с половины июля до августа, который бывает сухой. С сентября начинается очень мягкая осень, которую надо признать лучшим временем года в Манджурии. Зима большею частью малоснежная, так что санного пути не бывает. Дороги в южной, как и вообще в Манджурии исключительно грунтовые и отличаются своим крайне плохим качеством. Большая часть дорог пролегает по долине Ляохе и побережью Ляодунского залива, в гористой части страны дорог очень мало и во многих случаях они представляют собою не более как вьючные тропы. Почти на всех дорогах Манджурии нет мостов, почему переправы через реки производятся вброд.
Выше уже было говорено, что полудикие воинственные манджуры, завоевавшие когда-то Великую Небесную империю, хотя и потеряли свою прежнюю воинственность, но сохранили черты дикости и свирепости до настоящего времени. От поглотивших их китайцев они заимствовали непримиримую ненависть к иностранцам, которые и называются у них иностранными дьяволами. Эта ненависть, еще усилившаяся по отношению к нам во время постройки восточно-китайской железной дороги, создавала для нас /292/ не особенно благоприятное положение в стране, в которой приходилось вести военные операция и нейтралитет Китая играл не последнюю роль.
Когда центр тяжести военных действий перешел в южную Манджурию, то вопрос о сохранении Китаем объявленного нейтралитета составлял особую заботу иностранных государств, не исключая и Японии. Дело заключалось в том, что расовое родство и столетние сношения могли заставить Китай нарушить нейтралитет в пользу Японии. Для иностранных держав это было невыгодно, потому что вынуждало их вмешаться в дело и, может быть, преждевременно повело бы к разделу Китая, а для Японии такое вмешательство было также крайне невыгодно, так как в будущем, в борьбе великих держав при разделе Китая легко мог пострадать не только сам Китай, но и весьма легко и Япония. Как открытый союзник, Китай был неудобен для Японии. Расовое единство, единство религии и культуры стихийно влекли китайцев к японцам. И вот настаивая на соблюдении Китаем нейтралитета, японцы принялись за подпольную работу и начали фанатическую проповедь ненависти к России и пропаганду идеи "Азия для Азиатов". На этой почве быстро стали организоваться партизаны, разбойники и мародеры. Нужны были только деньги, оружие и хоть самое незначительное руководство, и небольшие кадры, чтобы организовать солидные силы, могущие самостоятельно наносить вред врагу. Японцы и принялись за это дело, которое, впрочем, не представляло для них особого труда. Вице-короли и правители Манджурии, почти независимые от пекинского правительства и легко поддающиеся на подкуп, не были связаны никаким нейтралитетом и склонны были сквозь пальцы смотреть на организацию враждебных нам хунхузских шаек, и даже, может быть, исподтишка и содействовали этому. Это была оборотная сторона китайского нейтралитета, которая и не замедлила дать себя почувствовать. Правильно организованные шайки хунхузов, снабженные магазинными ружьями, под командой переодетых японских офицеров, стали появляться в тылу нашего стратегического фронта и производили нападения на железную дорогу, портили сообщения и нападали на каменноугольные копи. Борьба с этими шайками не представляла серьезной опасности, но отвлекала наши силы и сильно утомляла наши тыловые войска, тем более, что близость китайской границы, предоставляя этим шайкам возможность быстро скрываться в нейтральную полосу, сильно мешала их полному уничтожению. Но не одно это обстоятельство служило во вред нам. /293/
Ненавидящее нас население помогало нашему врагу чем только могло, оно доставляло неприятелю хороших проводников, всевозможные предметы потребления и служило усердными шпионами, укрыться от которых мы никак не могли и которые всегда и своевременно предупреждали японцев о всех наших передвижениях. В такой неблагоприятной обстановке вести военные действия было чрезвычайно затруднительно.
***
Описание боя под Вафангоу, помещенное в первом томе нашего труда, мы закончили сообщением текста телеграммы генерала Куропаткина генералу Штакельбергу от третьего июля, в которой последнему предписывалось задерживая наступление противника лишь мелкими частями и кавалерией, как можно скорее отходить на Сеныочен, а на другой день, т. е. 4-го июля прибыть уже в Гайджоу. В ту же ночь истомленные боем войска выступили и после ночного тридцатипятиверстного перехода были в Сеныочене, а затем продолжали дальнейшее движение к Гайджоу, куда и прибыли 6-го июля. Мы уже говорили, что освободившаяся после высадки на Квантуне третьей армии генерала Ноги, вторая японская армия немедленно начала свое движение на север. Это наступление, как уже упомянуто, совпало с выступлением корпуса генерала Штакельберга на выручку Порт-Артура. В результате этого встречного движения был победоносный для японцев бой под Вафангоу, после которого, установив связь между армиями генералов Оку и Нодзу, японцы стали продолжать свое медленное движение вперед к Хайчену. Вторая их армия направлялась по железной дороге, а четвертая через Далинский и Феншунлинский перевалы, которыми она и овладела. После этого генерал Нодзу останавливается на некоторое время.
Со своей стороны мы оборудовали огромную оборонительную линию, идущую от Ныочжуана к Симучену и перерезали ею все дороги, ведущие с юго-запада к Ляояну. Центром этой оборонительной линии была укрепленная позиция при Дашичао, служившим узлом сообщений между Инкоу, Порт-Артуром, Ляояном и Мукденом, сюда временно была перенесена и главная квартира генерала Куропаткина. Защита западного участка этой оборонительной линии была поручена войскам корпуса генерала Штакельберга, восточный же участок был поручен войскам корпуса генерала Зарубаева. Непосредственно на левом фланге 4-го корпуса находилась казачья бригада генерала Мищенко, а далее влево находилась 5-я вост.-сиб. стр. бригада, которая поддерживала связь между корпусом Зарубаева и войсками генерала графа Келлера. На помянутой оборонительной линии были произведены обширные оборонительные работы, которые указывали, что горький опыт прежних столкновений не прошел для нас даром: так, для артиллерии были устроены /294/ окопы позади прикрывавших их гребней высот: это отлично маскировало батареи и допускало стрельбу по закрытым целям, делая сами батареи неуязвимыми. Для пехоты были устроены несколько рядов траншей, соединенных крытыми, блиндированными ходами сообщений, а перед фронтом траншей были применены искусственные препятствия, как-то: волчьи ямы, проволочные сети и т. п. Перед фронтом позиции, в видах лучшего обстрела на большое расстояние, был вырублен гаолян. Таким образом, оборонительная линия представляла собою трудно одолимое препятствие, пользуясь которым мы могли бы рассчитывать действительно задержать наступление врага, если бы не отступательные увлечения Куропаткина, не желавшего пользоваться частными успехами войск, когда они отбивали все атаки японцев. Между тем последние стали приближаться к Дашичао.
Чтобы лучше представить себе общую картину наступления японских армий, вспомним вкратце ход движения первой их армии. 23-го июня, после сосредоточения у Фынхуанчена генерал Куроки тремя колоннами двинулся вперед. Почти без сопротивления японцы заняли укрепленные нами позиции у Мотиенлинга. Здесь Куроки несколько приостановился, и, утвердившись основательно и обеспечив себе свободный выход, начал дальнейшее наступление с целью приближения к Ляояну, что отвлекало наши силы с юга и тем облегчало наступление второй и четвертой японских армий, они могли скорее выйти на высоту первой армии. Поняв значение так легко отданных врагу проходов, граф Келлер делает попытку вернуть их обратно, но предприятие оканчивается полной неудачей, и генерал Куропаткин, опасаясь за путь своего отступления на Мукден, начинает отзывать войска с юга. Все предпринятые меры к задержанию наступления Куроки не имели успеха. 17-го июля генерал граф Келлер был вновь разбит, 19-го /295/ июля был разбит генерал Гершельман, и первая японская армия неукоснительно продолжала свое движение вперед, когда наконец 31-го июля она овладела Янзелином и стала на главных дорогах, ведущих к Ляояну, угрожая со стороны Бенсиху нашему пути отступления. Здесь и оставалась первая армия Куроки до самого начала наступления непосредственно на Ляоян.
В первых числах июля японцы уже совсем близко подошли к Дашичао. 10-го июля японский авангард около дер. Макуцзяоцзеу столкнулся с нашими сторожевыми постами, которые стали отходить, японцы немедленно начали преследование и оттеснили их на линию Лиубайцза-Лиацзятуна. В это же время японская артиллерия продвинулась к дер. Макуцзяоцзеу, и около 4-х часов дня, когда их батареи развернулись впереди вышеупомянутой деревни, наши аванпосты должны были отойти на свою главную позицию; на этот раз японцы их не преследовали. В то же время находившаяся на нашем левом фланге кавалерия генерала Мищенко, производя разведки впереди дашичаоского фронта, заметила движение небольших неприятельских колонн, и вскоре разведчики обнаружили наступление трех дивизий, из которых одна направлялась в пространство между железной дорогой и дер. Лиацзятунь, другая по дефиле между дер. Лиацзятунь и Туландяном и третья между Менцзятуном и Шаогопу. Замечено было также движение и со стороны дер. Танчи. Ночь на 11-ое число прошла спокойно. Мы воспользовались этим и перевели наши батареи с прежних мест, которые они занимали, на новые места, так как прежнее их расположение, благодаря китайским шпионам, было хорошо известно японцам. Прикрыв батареи эполементами, мы расположили их совершенно укрыто.
11-го числа, утром, расположение наших войск было таково: первый сиб. корпус занимал правый участок позиции от дер. Тлацзятунь до холма 120. Войска занимали крытые резервные траншеи, которые были соединены с передовыми траншеями /296/ блиндированными ходами сообщений. Вторая и третья батареи 9-й сиб. арт. бригады расположились в 400 шагах позади небольшого холма, служившего превосходным обсервационным пунктом. Далее на северо-восток от дер. Юнантунь в 800 шагах позади возвышенности, прозванной артиллерийской, были расположены 2-я и 3-я батареи 1-й вост.-сиб. арт. бригады, немного далее к востоку, между артиллерийской возвышенностью и холмом 120, стала 1-я батарея 1-й вост.-сиб. арт. бригады. 4-я батарея 1-й вост.-сиб. арт. бригады и 1-я и 4-я батареи 9-й сиб. арт. бригады назначены были в резерв, где находились еще две казачьих батареи. Левый участок позиции был занят 4-м сиб. арм. корпусом. Участок этот занимал пространство от дер. Тянцзацзеу на Дафаншен до реки Тянцза, причем с левого фланга все расположение 4-го корпуса прикрывалось кавалерией генерала Мищенко. Весь этот участок в свою очередь делился на более мелкие участки: правый, под начальством генерала Огановского, и левый, под начальством генерала Шилейко. На правом участке, выдвинутая несколько вперед, находилась главная позиция на высотах между Дафаншеном и Эрдаокецзеу. В первой линии на главной позиции, на высотах южнee Тянцзацзу находились два батальона Барнаульского полка и 4-я батарея 1-й сиб. арт. бригады. В частном резерве за правым флангом стал третий батальон того же Барнаульского полка. Левый малый участок дорогою от Танчи на Нандалин сам собою делился еще на два подучастка - на восточном в первой линии стояли два батальона Тобольского /297/ полка и одна батарея 1-й вост.-сиб. арт. бригады и 11-я и 20-я конные батареи, в частном резерве за левым флангом находился 4-й батальон Тобольского полка. На запад от дороги в траншеях, расположенных на гребнях высот, стояли два батальона Семипалатинского полка. Один батальон Томского полка находился на высотах к северо-западу от Дафаншена и поддерживал связь с войсками первого корпуса, два другие батальона этого полка находились в частном резерве у дер. Ланцзацзеу. В корпусный резерв 4-го сиб. арм. корпуса были назначены три с половиной батальона Омского полка и 3-я батарея 1-й сиб. арт. бригады. Позади дер. Цзянтази был расположен главный резерв, состоящий из Красноярского полка, 34-го и 36-го вост.-сиб. стр. полков, двух пеших и одной конной батарей. Подобно первому корпусу, и здесь войска передовых траншей не занимали.
Главный удар японцев обрушился на 4-й сиб. арм. корпус и бой разыгрался там; в 1-м сиб. арм. корпусе все дело ограничилось артиллерийским состязанием. В бою под Дашичао, наученные опытом предшествовавших столкновений, мы первый раз прибегли к скрытому расположению своих батарей и к стрельбе по закрытым целям; наши пушки стояли позади гребней высот и окопов среди гаоляна, совершенно скрывавшего их от взоров противника. Главная масса японской артиллерии была сосредоточена против нашего правого фланга, где находились войска первого корпуса. 18 батарей противника были расположены следующим образом: две батареи были на башне в дер. Потаицзеу, три батареи к востоку от Даншапу, три батареи на кладбище Инцзиатунь, три батареи в этом последнем пункте, еще три были разбросаны на пространстве Санцзяцзеу, Потаицзеу и Кунцзятунь. Одна японская батарея заняла выдающееся положение позади холма к /298/ северо-востоку от дер. Лицзятунь. Эта батарея, впрочем, скоро поплатилась за свою дерзость: наша артиллерия быстро сосредоточила на ней свой огонь и в несколько минут она была уничтожена.
Около 6 часов утра две японских батареи, расположенных в Потаицзеу, одновременно открыли огонь, вскоре присоединился и огонь всех прочих батарей противника. Первые выстрелы были направлены на гребень, где находились наши эполементы, в полуверсте за которыми стояли батареи 9-й сиб. арт. бригады. Стрельба началась ударными снарядами, причем получавшиеся недолеты попадали во внешний склон холма, где были наши эполементы. Скоро, впрочем, они пристрелялись и снаряды стали попадать в самый гребень окопов, прикрывавших нашу пехоту. Японские батареи стреляли хорошо и, вопреки своему обыкновению, стояли совершенно открыто, но на расстоянии предельного выстрела, так что попадания не могли быть хорошими. Вскоре две японских батареи выехали несколько южнее Датшапу и третья около дер. Тянцзатунь. Наши батареи 1-й вост.-сиб. арт. бригады получили приказание перенести огонь на эти батареи противника, но в это время на всем неприятельском фронте стали появляться новые их батареи группами по две, по три, так две появились около дер. Датшапу, две стали на высотах к западу от Датшапу, три батареи показались между высотами и дер. Сянцзацзеу, одна около дер. Пэнцзятунь и одна около Инцзятунь. Японцы очень искусно подводили свои новые батареи, выезды их на позиции были совершенно незаметны. Менее чем в час времени эти новые батареи противника пристрелялись и стали сильно вредить траншеям, за которыми скрывалась наша пехота. Японцы старались разрушить наши закрытия и с этою целью выпускали массу ударных снарядов, которых потратили огромное количество, при этом залпы ударными снарядами сменялись залпами шрапнелей. Противник видимо был убежден, что наши батареи расположены на холме, где были вырыты эполементы, и что орудия стоят в этих окопах, так как сконцентрировал массу огня против этих эполементов. Сначала японцы направили огонь на самые окопы, а затем принялись разбивать землю около них. Но их стрельба не влияла на наш артиллерийский огонь, снаряды не достигали цели и ложились шагах в 200, не долетая до наших орудий. Обескураженные этой неудачей, они принялись разбивать /299/ весь склон холма, за которым находились наши орудия, перенося концентрированный огонь то направо, то налево, но все было напрасно - они не могли перейти каких-нибудь 100 сажен и не обнаружили наших батарей. Весь склон был покрыт японскими снарядами. Случайные снаряды рвались в 20, 30 саженях перед дулами наших пушек и несколько снарядов упали даже на самые батареи, но не принесли никакого вреда. Деревни Юнантунь и Сямцзацзеу были совершенно разрушены и местность позади наших батарей была совершенно изрыта снарядами. В три часа дня на наш правый фланг была выдвинута из резерва одна батарея 9-й сиб. арт. бригады. Движение это было замечено противником, и блеск ее орудий, недостаточно прикрытый гребнем выбранной ею позиции, был ясно виден японцам с наблюдательного пункта у Датшапу, находившегося вне досягаемости наших выстрелов. Как только выехавшая наша батарея открыла огонь, японцы стали засыпать ее шрапнелью, нанося вред прислуге, впрочем, не особенно большой, так как японская батарея стала на дистанции предельной для попадания шрапнелей и потому и процент попаданий был не особенно велик. Наш артиллерийский огонь был вообще настолько силен, что мешал маневрированию батарей неприятеля, они не могли передвигать их; два раза они пытались подвести передки, но оба раза испугавшиеся лошади оттаскивали их далеко назад. Две японские батареи замолчали совсем, но тотчас же были заменены новыми. В пять часов вечера японцам удалось подвести одну батарею к дер. Танцзятунь на четыре версты против нашего правого фланга, но в этот момент наша казачья батарея заняла эполемент на высоте у железной дороги к западу от дер. Танцзятунь и привлекла огонь японцев на себя. Казачьи пушки были хорошо маскированы и были неуязвимы, сами же наносили большой вред неприятелю. Эта попытка принесла японцам только новую неудачу. В 8 часов вечера, под прикрытием деревни Датшатунь и соседних холмов они выдвинули еще одну батарею, которая расположилась у ограды деревни Лиубайза, но мы хорошо знали данные прицела для этого пункта и после первых же наших выстрелов японская батарея начала неправильно стрелять, в самой деревне скоро вспыхнул пожар и неприятельская батарея совсем замолчала. К 9 часам вечера стрельба прекратилась по всему фронту и пятнадцатичасовая канонада не принесла японцам никакой пользы, они не только не нанесли нам потерь, а, наоборот, пострадали сами: одна их батарея была уничтожена в самом начале боя, а три вынуждены были замолчать, может быть даже перестали существовать. /300/
В то время как происходил описанный артиллерийский бой в центре 1-го сиб. арм. корпуса, наша кавалерия, находившаяся за нашим правым флангом, развернулась в пространстве между железнодорожным путем и дер. Сунцзиаганцзеу, но появление японской пехоты заставило ее передвинуться к дер. Сипоицяоцзеу, откуда она к 7 часам вечера отошла на Дацзяопу. Этим дело и ограничилось.
Весь натиск японской пехоты пришлось выдержать 4-му сиб. арм. корпусу.
Здесь действовали 7 японских батарей, часть из них была направлена к Дафаншену, другая же часть к Ваншангоу. С начала боя японские батареи сосредотичили весь свой огонь на 4-й батарее 1-и вост.-сиб. арт. бригады, расположенной к югу от Тиацзяоцзсу, которая была недостаточно хорошо замаскирована и сильно страдала от огня противника. Ясное превосходство неприятельской артиллерии поставило нашу батарею в трудное положение и она не могла мешать неприятельской подготовке атаки огнем нашей передовой позиции к северо-западу от Дафаншена. Это могло бы не случиться, если бы были введены в бой батареи резерва, которые совершенно напрасно стояли без дела в Tиaнтaцсy. Батальон, который занимал передовую позицию, сильно обстреливаемый артиллерийским огнем противника, вынужден был отойти к дер. Лианцзиутшаи, так как нес сильные потери. Два батальона японской пехоты с одной горной батареей заняли очищенную позицию. В это самое время генерал Огановский просил генерала Шилейко поддержать его части, направив огонь своей артиллерии на Дафаншен. Пока обдумывали этот вопрос, прошло много времени и только в полдень одна батарея сиб. арт. бригады и два орудия 11-й конной батареи открыли наконец огонь по этой деревне. Стрельба велась по указаниям офицера, наблюдавшего с высот к западу от Нангалина, откуда замечания передавались в редут, где был генерал Шилейко, а отсюда просто голосом передавались на батарею. Разумеется, результат такой передачи наблюдений не мог принести особой пользы и успех стрельбы был очень посредственный. Тогда решили передвинуть к западу от дороги и 20-ю конную батарею, но в ней было только два орудия. Батарея двинулась, но огонь японцев был настолько силен, что она быстро понесла большие потери в прислуге и должна была вернуться на старое место, где ее целью служила /301/ японская пехота. Наконец, только к часу дня была двинута в дело одна из батарей резерва, но эта поздняя помощь не принесла никакой пользы. Войска генерала Штакельберга не несли особых потерь, так как он не приказал занимать передовых траншей потому, что это не входило в намерения генерала Куропаткина, который ему писал, что "Я считаю обязанностью высказать свой взгляд, что нужно сражаться отступая". Тем не менее в 1 час дня, когда напряжение огня неприятельской артиллерии против войск его корпуса достигло своего апогея, генерал Штакельберг сообразил, что главный удар направляется именно на его корпус; в то же время генерал Зарубаев был совершенно противоположного мнения, и полагая, что перед ним находятся главные японские силы, он выслал одну батарею, которая и развернулась у восточной окраины дер. Пецзаицзеу, куда присоединилась 1-я вост.-сиб. арт. бригада. Полагая, что главный удар направляется именно на эту деревню, он приказал генералу Шилейко, условившись с генералом Мищенко, перейти в наступление, чтобы атаковать японцев во фланг, но один частный начальник нескольких сборных частей 4-го корпуса, несмотря на выраженное согласие генерала Мищенко, не согласился послать в Нангалин два батальона, которые требовались для поддержки находившейся там нашей артиллерии. Тем временем в виде подготовки к предполагаемому переходу в наступление генерал Шилейко послал 4-й батальон Тобольского полка в Ваншангоу. Японцы встретили этот батальон такой стремительной атакой, что он отступил частью к 11-й конной батарее, частью к резерву. Таким образом, попытка перейти в наступление не удалась и с этого момента о нем не могло быть и речи. Оценив верно положение, японцы в это самое время, воспользовавшись минутой, перешли в энергичное наступление всем своим фронтом, опираясь на сильнейший артиллерийский и ружейный огонь. Это заставляло нас расходовать свои последние резервы. Так тянулось до наступления ночи, когда, наконец, не примыкая /302/ даже штыков, японцы яростно бросились на штурм высоты, находившейся к западу от Лшнцзуитшао. Но лихая контратака барнаульцев опрокинула их. Затем в 9 часов 30 минут и в 10 часов ночи они повторили свои атаки, но также безуспешно. После этого бой этого дня прекратился. В виду недостатка в резервах, которых оставалось только один батальон и одна батарея, генерал Зарубаев не рискнул продолжать бой на следующий день и, на основании формального приказания генерала Куропаткина, ночью приказал войскам отходить на Хайчен, что и совершено было в ночь с 11-го на 12-е июля. Только небольшая часть запасов, сосредоточенных в Дашичао, была увезена, большая же часть, чтобы не отдать ее в руки неприятеля, была сожжена. Наши потери были: 60 офицеров и 100 нижних чинов убитыми и ранеными.
При оценке сражения при Дашичао прежде всего обращает на себя внимание распределение войск на позиции, сделанное по-видимому наугад, не имея сведений о противнике, его намерениях и планах. Тут, так же, как и везде, проявилось присущее нам свойство нарушать существующую организацию войск, нарушалась цельность не только корпусов, дивизий и бригад, но даже полков и батальонов. Распределение позиций было сделано не руководствуясь частями войск, которые были назначены для защиты ее, а, наоборот, позиция была разделена на какие-то участки, которые были вверены особым отрядам, к которым были назначены начальники, зачастую не имевшие ничего общего в мирное время с теми людьми, которыми им приходилось руководить в бою. Такое создание новых начальников участков имело еще и то значение, что каждый из них естественно мог думать, что на нем-то и покоится центр тяжести всего хода дела. Так, генералу Штакельбергу показалось, что главный удар японцы направляют именно на его корпус, тогда как стоило только внимательно отнестись к происходившему, чтобы ошибочность такого заключения сделалась ясной. Ограничиваясь канонадой, японцы далеко не употребили всех усилий против первого армейского корпуса, за все время стрельбы японская пехота ни разу и не подумала сделать попытку перейти в наступление, тут она не показывалась совсем, артиллерийский бой против нашего правого фланга скорее надо было рассматривать как демонстрацию, имевшую целью сдержать наш правый фланг на месте, в то время как главная задача будет решаться на нашем левом фланге. Такому же миражу подвергся и полковник /303/ Пащенко, который вообразил, что его батареи, хотя и отлично помещенные, в состоянии иметь перевес над японской артиллерией и отразить все против них покушения. Но не наши батареи заставили японцев прекратить огонь, а недостаток снарядов, которые уже все израсходовались. Батареи 9-й сиб. арт. бригады сыграли свою роль в сражении при Дашичао, но не в смысле победы над неприятельской артиллерией, они показали только то, что хорошо маскированная артиллерия свободно и без вреда для себя может состязаться с сильнейшей артиллерией противника и может заставить последнюю израсходовать все свои снаряды. Они показали также, что если противник выказывает такую же осторожность, то не следует так много тратить снарядов и никогда не следует отвечать на огонь противника, если выстрелы его не наносят особого вреда и если мы не можем нанести ему большого вреда.
Обращают на себя внимание также и взаимные отношения начальствующих лиц и их подчиненных, которые составляют особое явление в нашей армии. В 1 час дня генерал Штакельберг заявляет, что он думает, что главный удар японцы направляют на него, тогда как в то же время генерал Зарубаев, думая совершенно противоположное, берет на себя держаться на позиции. Кто же в данное время являлся главным начальствующим лицом? Неизвестно. Далee мы видим, что в то время, когда генерал Мищенко соглашается оказать поддержку предполагаемому переходу в наступление, другой частный начальник не дает требуемых для этого батальонов. Кто же являлся главным начальником в день боя под Дашичао, и где находилось то лицо, которому все должны были повиноваться и которое должно было руководить ходом сражения? Ответ на этот важный вопрос мы находим в вышедшей в свет брошюре "Куропаткин", написанной одним из наших корреспондентов, находившихся при главной квартире Куропаткина. Вот что там сообщается: "Неудачи под Тюринченом /304/ и Вафангоу, ответственность за которые в армии возлагалась на генералов Засулича и Штакельберга, сильно поколебали необходимое для успеха на войне доверие войск к своим вождям. Особенно сильно возбуждены были страсти против барона Штакельберга. Ясно всеми сознавалось, что пока войсками первого сибирского корпуса будет непосредственно руководить этот генерал, на них нельзя возложить никакой ответственной боевой задачи. Но генерал Куропаткин упорствовал и не желал отнимать от Штакельберга командование, которого с началом войны сам вызвал в армию".
"И вот, чтобы заполнить пропасть, разделившую войска от их старшего начальника, чтобы сглаживать все шероховатости в их взаимных отношениях, чтобы поддержать дух одних и удерживать других от поспешных и ошибочных решений, генерал Куропаткин решил оставить Ляоян и приблизиться к войскам, 5-го июня, в 7 часов вечера, он уехал в Дашичао. С этого времени Куропаткин начал размениваться, не найдя середины, на которой он был бы близок к войскам в нужные моменты, как командующий армией, и в то же время далек от вмешательства в распоряжения частных войсковых начальников. Для него, как человека ординарных способностей, великого на малые дела, эта близость оказалась пагубной; мелочи жизни все более и более стали его увлекать, частные распоряжения по войскам южного отряда стали заслонять директивы и общие идеи, которые и так мало были ему свойственны. Мы перестали слышать о Штакельберге, ибо все уже делалось именем генерала Куропаткина. Командующий армией стал командовать корпусом. Позже он командовал дивизиями, позже - полками и ротами. С высоты этих должностей все труднее стало ему охватывать общее положение дел, оценивать обстановку, проникать в замыслы противника. Он стал более впечатлителен к слухам, вследствие чего и начинается ряд ударов по воздуху. Так 14-го июня генерал Левестам, командуя дивизией на Далинском перевале, очистил его, полагая, что на него вышли здесь главные силы армии Куроки"... /305/
"Многие этому не верили. Однако иначе отнесся к этому Куропаткин. Поверив донесению, что на Далинский перевал вышли главные силы армии Куроки, командующий армией собрал 40 батальонов и сам повел их отбивать перевал обратно. К его удивлению и негодованию, рассказывал участник этой экспедиции, удар этим кулаком пришелся по воздуху. Японцев на перевале не оказалось и он без боя был снова нами занят. Генерал Левестам остался командовать дивизией, а генерал Куропаткин вернулся командовать корпусом в Дашичао". "В Петербург было донесено, что произведенною рекогносцировкою в направлении к Далинскому перевалу обнаружено, что японцы несколько отступили от занятых ими накануне позиций; оставленные японцами заставы, силою в несколько рот, после небольшой перестрелки отошли назад". "Назревал бой под Дашичао. Чувствовалось как все боле и более скапливалось электричество вокруг этого пункта, который охватывался кольцом японских армий, пока еще достаточно широким. Все с тревогой и нетерпением ждали слова, которое в значительной степени предрешить исход кампании. Отступим ли мы от Дашичао или нет? вот вопрос, который волновал всех. Большинство высказывалось против отступления просто потому, что верило в себя, в наши силы, способные сломить японцев; другие - потому, что понимали как эти беспрерывные отступления подрывали дух войск, деморализировали их; третьи - потому, что сознавали важное стратегическое значение этого пункта, которым нельзя было, не следовало поступаться. В особенности так легко, как мы потом им поступились".
"Стоя на позициях у Дашичао, мы владели Инкоу, владели всем течением Ляохе, что было крайне важно уже потому, что по этой реке доставлялись нам в изобилии из Монголии фураж, скот и продовольственные припасы; потому, что владея Ляохе, мы закрывали доступ японцам в Монголию и тем обеспечивали ее спокойствие".
"Опасения за Монголию мы почувствовали очень скоро после эвакуации Инкоу-Дашичао. Уже 5-го августа у командующего армией было совещание относительно ляохейского отряда, положение которого становилось серьезным, и который требовал новых усилений. Японцы отправили по обоим берегам Ляохе сильные отряды и мы испытывали уже некоторое затруднение в доставке мяса". /306/
"В штабе думали иначе, там видимо подготовляли общественное мнение армии к новому отступлению и потому утверждали, что Дашичао нам не нужно, что ошибочно заставляют Куропаткина сосредоточивать армию между Дашичао и Ляояном, а не между Телином и Мукденом, а некоторые говорили даже и Харбином. Сам Куропаткин еще колебался, не только в том, отстаивать ли упорно Дашичао или нет, но и вообще принимать ли ему под Дашичао бой или очистить позиции без него. Для решения этих вопросов 25-го или 26-го июня в вагоне командующего армией состоялся военный совет, на который приглашены были только начальник штаба армии и генерал-квартирмейстер. Генерал Харкевич высказался за бой, указывая на превосходные позиции и личное присутствие Куропаткина. Генерал Куропаткин сочувственно покачивал головою, соглашаясь с его мнением. Генерал Сахаров более критически отнесся к достоинствам позиции под Дашичао, не находя их превосходными. Он говорил, что боится ставить в этом бою на карту веру армии и русского народа в Куропаткина. - "До сих пор мы могли утешаться, что терпели поражения Засуличи, Штакельберги и успокаивать себя тем, что когда возьмется за дело сам Куропаткин, победа будет на нашей стороне. Если мы будем разбиты под Дашичао - у нас иссякнет последняя надежда". После его речи, Куропаткин долго сидел в раздумьи и, наконец, сказал: "Сдадим Дашичао без боя. Сделайте распоряжение об отступлении к Хайчену". /307/
"В тот же вечер часть обоза отправлена была назад к Хайчену. Составлялась диспозиция войскам для отступления. А за ночь Куропаткин передумал. Утром следующего дня эвакуация Дашичао была остановлена, обозы возвращены. Сказано: "будем сражаться". Еще на следующий день решено опять отступать от Дашичао без боя, но и это решение не приведено было в исполнение, благо японцы не настаивали, не атаковали".
"И предоставив это дело воле Божией, командующий армией 9-го июля уехал из Дашичао в Ляоян, а 10-го утром в Анпин и далее в Гудзядзы, говорят, оттуда предполагалось наступление на Фын-Хуан-Чен".
"Казалось бы, Куропаткину следовало отнестись и к факту перехода японцев в наступление на Дашичао и к принятому генералом Зарубаевым бою под ним, как явлениям давно ожидаемым, и отдав приказание очистить Дашичао, оставаться в Гудзядзах ради того дела, за которым он туда поехал. Но генерал Куропаткин нервничал и, получив известие о начале Дашичаоского боя, тотчас же бросил левый фланг и поскакал опять на правый".
"Оку и Куроки его совсем загоняют", шутили в Ляояне и уверяли о переименовании штаба манчжурской армии в полевой летучий штаб".
"Какая надобность была в возвращении Куропаткина к войскам южного отряда, - не знаю. Думаю, что вызвано это было опасением за настроение войск после нового их отступления, и на этот раз уже после несомненного боевого успеха".
"Такие отступления страшно деморализировали войска. Мне пришлось говорить с целым рядом войсковых начальников - командирами рот, батальонов, батарей и дивизионов, и все жаловались на то, что становится все труднее и труднее удерживать солдат в бою на месте".
"Далекие от проникновения в замыслы своего полководца, далекие от понимания тактической и стратегической обстановки, ее не знали подчас офицеры высоких рангов и положений, солдаты инстинктивно узнали одно, что как ни дерись, а все равно отступать велят. Стало быть, все эти жертвы, что ложатся вокруг, напрасны и неизвестно, когда и где скажутся их результаты. К тому же палящее манджурское солнце действовало на людей, несоответственно обмундированных и /308/ нагруженных, расслабляюще и духовно и физически. Ничего, что бодрило бы и поддерживало в них энергию, не было".
"Тем не менее атаки японцев под Дашичао были блистательно отбиты; наши войска везде удержали позиции и оставили их лишь по приказанию, опять-таки их глубоко оскорбившему и возмутившему. Рассказывали, что это возмущение сказалось в буйстве и бесчинстве проходивших через станцию войск на вокзале; что вслед уезжавшему из Дашичао в коляске генералу Штакельбергу слышались бранные слова... Все это, конечно, вновь требовало присутствия генерала Куропаткина при этих войсках, так как авторитет его стоял еще высоко, а вера в его полководческие таланты еще не иссякла. Не для спасения ли ее он и уехал из-под Дашичао накануне боя, чтобы предрешенный им отрицательный исход его (отступление) и на этот раз не был связан с его именем".
"14-го июля командующий армией отбыл из Гудзядзы. В Хайчен, уже стянулись войска, отступившие из Дашичао. Один из военных корреспондентов, которых генерал Куропаткин, по личному с ними знакомству, удостаивал иногда откровением, рассказывал, что командующий армией сам вписал в его телеграмму слова: "первый период войны кончился, сосредоточение закончено, мы переходим в наступление".
"Не знаю, насколько это отвечало его истинным намерениям, но, встретившись 17-го июля в Хайчене же с генералом Гернгросом, я сам услышал от него, что Куропаткин сказал ему, показывая на реку Хайчен же: "Дальше этой реки ни шагу". /309/
"И я готов уже поверить в начало новой эры. Я включил эти слова в свою телеграмму; я отстоял их перед очень строгим цензором, хотевшим было исключить их; я отправил уже телеграмму со своим вестовым на телеграфную станцию. Но недоверие мое к решительности и энергии генерала Куропаткина взяло верх, я сам поспешил на телеграф и вычеркнул там слова, передача которых по телеграфу в Россию могла только на минуту ободрить русское общество, чтобы затем еще горше было его разочарование в своих надеждах и ожиданиях. Предчувствие меня не обмануло. Прибыв в 4 с половиной часа утра из Ляояна к Хайчену, я нашел уже станцию очищаемой. Спешно грузили раненых в товарные вагоны, спешно отправляли подвижной состав станции и делали это так поспешно, что платформы и вагоны уходили совершенно пустыми, тогда как по бокам пути лежали горы мешков муки и крупы, горы кругов прессованной чумизы, горы бочек с сахаром, соломенных матов и стога сена. Все это было сожжено в тот же день поздно вечером. Командующий армией уже покинул Хайчен и, когда того же дня я проезжал Айсядзян, я видел там его освещенный поезд".
"Мы очистили Дашичао, потому что боялись обхода слева. Мы очистили Хайчен, потому что боялись обхода слева. Было несомненно, что мы очистим и Айсядзян, боясь того же обхода слева. Но никто не думал и не хотел верить, что мы очистим и Ляоян из боязни обхода слева".
"Все были убеждены, что Ляоян-то, эта столица манджурской армии, этот обнесенный оградою фортов пункт, под которым с самого начала воины все ждали, как праздника, решительного генерального сражения и верили все до последнего солдата, что отдать его японцам нельзя, не будет им отдан. И если что еще поддерживало дух войск, угашаемый рядом отступлений, так это именно сближение с Ляояном, ожидание боя под ним и вера в победу, после которой пойдем вперед".
В обоих случаях, как под Дашичао, так и под Хайченом генерал /310/ Куропаткин отказался руководить боем своих войск, уехав накануне ожидаемых сражений, и, дав директивы для отступления, предоставил разделываться другим, как бы снимая с себя перед войсками ответственность за уничтожение их геройских подвигов. Французский военный писатель Meunier, разбирая сражение под Дашичао, говорит, что несмотря на изучение кампаний 60-х, 70-х годов и 77-го и 78-го годов, стратегическая способность наша не пошла дальше позиционных войн. Обороняться на заранее укрепленной позиции, нанести вред неприятелю и сейчас же отойти, чтобы повторить то же самое дальше. Это, очевидно, и была единственная идея Куропаткина, дальше которой он не шел. Та же идея лежала в основе действий Засулича на Ялу, Стесселя в Наншане, Штакельберга под Вафангоу, Зарубаева под Дашичао и самого Куропаткина под Ляояном и Мукденом. Одинаковая идея дала и одинаковые результаты. Эта идея настолько укоренилась в Куропаткине, что в приказе своем от 28-го августа 1904-го года он писал: "оборонительные бои 10-го и 11-го июля при Дашичао должны считаться как самые блистательные успехи". /311/
***
До сражения под Дашичао общая стратегическая обстановка была такова: после очищения нами Гайджоу общий фронт японских армий тянулся от Гайджоу до левого берега Тайцзыхе, на протяжении около 170 верст по направлению Сеныоченского и Феншуинлинского горных хребтов. Все главные перевалы были заняты японцами и сильно укреплены. Наша армия, начиная от Дашичао, занимала своими передовыми отрядами линии Дачапу-Танчи-Симучен-Янзелин-Гудзяцза на протяжении 120 верст. К 18-му июня выяснилось усиление и сосредоточение армии генералов Оку и Нодзу против нашего правого фланга Дашичао-Хайчен и сосредоточение армии генерала Куроки в направлении Саймацзы-Ляоян. 10-го июля обнаружилось наступление армии Оку в числе двух, трех или четырех дивизий по двум направлениям: от Гайджоу по главной дороге на Дашичао и долиною Цинсахе на Дачапу и Танчи. Наступление это, как мы уже знаем, было отбито нами, но в силу стратегических соображений и генерала Куропаткина, мы все-таки отдали японцам Дашичао. 11-го июля, в самый разгар дашичаоского сражения обнаружено было сосредоточение японских сил в направлении на Яотунь, лежащий между Симученом и Танчи. На фронте против Симучена оказалось около двух японских дивизий. Но, очистив Дашичао, мы удержали за собою Симучен. После дела под Дашичао оба противника с 13-го по 16-е июля занимались непрерывными разведками, сопровождавшимися многочисленными стычками между производившими их отрядами, и только 16-го июля начали обнаруживаться признаки готовящегося наступления всех трех японских армий. Их авангард, силою в один полк пехоты с батареей и полком кавалерии, начал наступление по направлению от Дашичао на Хайчен. Встреченный сильным огнем нашего арьергарда, остановился в 18-ти верстах от Хайчена. /312/
Впрочем это наступление имело демонстративный характер; целью его, вероятно, было прикрыть перемещения частей армии генерала Нодзу против правого фланга нашего симученского расположения. Маршал Ойяма направил главный удар большими силами в разрез между хайченской и симученской группами наших войск, в надежде разбить каждую из них порознь, но план этот не удался и направленный удар пришелся по воздуху. Против Хайчена японцы ограничились одним артиллерийским боем, а энергичное наступление повели частями армии Нодзу на правый фланг нашей позиции у Кангаулина, в 4-х верстах к северо-западу от Симучена, и на высоты у дер. Сянченцзы, в 8-ми верстах к западу от Симучена.
Дело в окрестностях Симучена, по японским источникам, происходило следующим образом: наши войска занимали позицию к северу от Хунюяолинга, тянувшуюся до Сяншанкоу. Наши артиллерийские окопы были расположены на высотах Хуншяолинг, а пехота находилась на высотах Лиутатунъ. Наканунe боя главные силы японцев занимали линию от западных отрогов Тафаншина севернее Каапашанкоу, причем левый фланг их доходил до высот к юго-западу от Янпяошана. 18-го июля японцы перешли в наступление и атаковали наши войска к северу, по обе стороны Янгшанкоу. Под сильнейшим огнем артиллерии противника мы вынуждены были сначала отступить, но затем к нам подошли подкрепления и около Эртаоку развернулись наши новые батареи. Но японцы в свою очередь получили подкрепления и уже готовы были броситься на /313/ наши позиции, когда около десяти с половиной часов утра с высот у Саншанпу мы открыли по ним убийственный артиллерийский огонь. К пяти с половиной часам дня бой разгорался по всему фронту нашей позиции, но все попытки японцев опрокинуть нас не увенчались успехом. На крайнем нашем правом фланге, вследствие огромных потерь от артиллерийского огня, находившийся там полк несколько подался назад, и, чтобы поддержать положение, решено было произвести контратаку. Под прикрытием огня своих орудий, сбросив ранцы, наша пехота стремительно бросилась на врага, который не выдержал натиска и отошел на свои первоначальные позиции. Здесь было получено приказание остановиться, и таким образом бой к 7-ми часам вечера окончился, после чего было получено новое приказание отходить к Хайчену. В этом бою наши потери были 29 офицеров и около 1000 нижних чинов; японские потери были приблизительно одинаковые. /314/
Как мы уже знаем, того же числа, т. е. 18-го июля, и армия генерала Куроки перешла в решительное наступление в направлениях Саймацзы-Ляоян и Феншуинлин-Ляоян, атакуя наши передовые позиции впереди Гудзяцзы и Тхавуана. Хотя обе эти позиции и были удержаны нами, но, в виду понесенных нами больших потерь и обнаруженных значительных сил неприятеля, решено было отвести войска к Анпину и Ляндяньсаню, в 30 верстах от Ляояна. 20-го июля генерал Куропаткин приказал очистить Хайчен и войска были отведены на фронт Айсядзян-Ляндянсан, гдe и сосредоточились на фронте в 36 верст длиною.
Вся же манджурская армия сосредоточилась на линии Айсядзян-Ляндянсан и левый берег Тайцзыхе, около 70 верст длиною. Выше уже мы говорили, что ближайшим последствием сражения при Дашичао было занятие японцами порта Инкоу и города Ныочжуана. О значении этого занятия было говорено раньше, теперь же остается упомянуть, что при занятии Инкоу японцам содействовала их эскадра миноносцев. Находившаяся в порту наша канонерская лодка "Сивуч", не имевшая возможности ни сопротивляться, ни даже уйти, еще до вступления японцев в Инкоу была взорвана своим командиром и затонула, а команда ее пешком пробралась к Хайчену.
***
Подходя к описанию ляоянского сражения, не имевшего себе подобных в предшествовавшее время, необходимо вспомнить обстановку, в которой происходило это беспримерное столкновение, обстановку не только непосредственно на театре войны, но и вне его, так как все отражалось так или иначе, влияя на ход военных действий, заставляя наших руководителей считаться с внешними для них событиями, настроениями и взглядами, и давало то или другое направление их действиям и намерениям.
На японском архипелаге стали зарождаться грозовые тучи, которые должны были направиться к западу, чтобы разразиться там страшною грозою и разрядить /315/ свои запасы электричества. На Ялу, в Цзиньчжоу и в Дагушане впервые показались на континентальном горизонте три отдельные тучи, тогда еще очень слабо связанные между собою, причем в первых двух пунктах произошли и первые грозовые разряды, показавшие насколько серьезен может быть разряд, когда эти тучи соединятся. Постепенно сближаясь, все три японские армии неотразимо надвигались на Ляоян, подобно подвижным стенам инквизиционных тюрем, долженствовавших или столкнуть узника в пропасть или окончательно замкнуть его в своем железном кольце. Цель, которую поставил себе маршал Ойяма, заключалась в том, чтобы отрезать нашу манджурскую армию от Мукдена и, окружив, заставить положить оружие. Как мы знаем, эти мечты не осуществились, но к осуществлению их были направлены все усилия японцев, почему Ляоян имел для них первенствующее значение. Кроме того, Ляоян имел большое стратегическое значение, которое заключалось в том, что он являлся узлом колесных путей из Кореи и Южной Манджурии и стоял на пересечении железной дороги и большой по размерам реки; кроме того, он был пунктом сосредоточения нашей армии и потеря его имела громадное нравственное значение для обеих армий, к тому же владение Ляояном давало возможность маневрирования на обоих берегах Тайцзыхе. В тактическом отношении Ляоян был важен потому, что около него имелись две хорошие позиции, передовая и главная, и он представлял собою тет-де-пон, в котором было 8 мостов.
За все это время японцы использовали все выгоды своего географического положения и своей подготовки к войне, которую они, притом, начали внезапно. Благодаря близости к театру военных действий, удобному сообщению и хорошо оборудованному флоту, они приобрели сразу численный перевес и стали в положение наступающего, которому всегда принадлежит инициатива, составляющая важный фактор успеха. Неудавшийся прорыв порт-артурской эскадры и проигранное нами морское сражение в Корейском проливе предоставили японцам исключительное господство на море, а целый ряд успехов на суше предоставил Японии большую часть южной Манджурии; кроме того, они приобрели огромное /316/ нравственное влияние на Китай и могли распоряжаться в нем почти как полновластные хозяева, и раньше больше симпатизировавшее местное население стало еще усерднее помогать им, как в смысле доставления всевозможных продуктов, так службою в качестве шпионов и даже отчасти вооруженной силой, действуя под видом хунхузов у нас в тылу и заставляя затрачивать лишние усилия на обеспечение себя с этой стороны. Само собой, что то, что выиграли японцы - проиграли мы. Но к войне мы готовы не были. После китайской войны 1900 года наши войска на Дальнем Востоке не только не были усилены, а, наоборот, в некоторой мере ослаблены, крепости были не оборудованы и флот разбросан, продовольственных продуктов и военных припасов заготовлено не было, а наша артиллерия находилась в периоде перевооружения новыми пушками. Нам приходилось иметь дело с противником, который как на море, так и на суше оказался сильнее нас и лучше подготовленным. С самого начала войны наш флот оказался не способным ни к какому полезному действию и не мог оказать никакого благоприятного влияния на ход войны, он не мог не только угрожать территории Японии, он не мог даже оказать никакого влияния на высадку их войск на материк. Несмотря на выдающуюся храбрость, самоотвержение и выносливость, выказанные нашими /317/ войсками, они ничего не могли сделать против столь же храброго и упорного противника, который, вдобавок, имел постоянный численный перевес. К тому же бездарное ведение военных операций, начиная с самых верхов армии и кончая частными начальниками, незнание условий и свойств страны и организационные импровизации, нарушавшие цельность хозяйственных и тактических единиц, - все это были отрицательные данные, которые не могли сулить победы и о которые главным образом разбивались доблесть и отвага нашей славной армии. Постоянные отступления не окончательно еще подорвали дух войск. Войска стремились к Ляояну в полной надежде, что тут произойдет решительное столкновение, и что, разбив японцев под этим сильно укрепленным городом, мы перейдем в наступление, и все верили в победу, когда мы, наконец, погоним врага и войска могут вознаградить себя за претерпленные раньше поражения.
О важном стратегическом значении Ляояна для японцев уже было говорено, но и такое же значение, если не большее, он имел и для нас в том смысле, что обладание этим пунктом давало нам возможность маневрировать на обоих берегах Тайцзыхе, предоставляя возможность разбить противника в случае какой-нибудь с его стороны оплошности или в случае сосредоточения значительных наших сил. Но, вот, в то самое время, когда наша и японская армии оспаривали друг у друга пальму первенства, когда оба главнокомандующих соперничали в проявлениях своих дарований, когда прибывающие из европейской России войска знакомились с презренными желтокожими и когда каждый день непрерывная перестрелка /318/ слышалась на аванпостах и между разведчиками, - появился на свет наследник нашего престола, столь страстно всеми желаемый и так долго ожидаемый. Можно полагать, что появление его на свет имело большее значение, чем генерал Куропаткин или маршал Ойяма, или сражение при Наншане или поражение нашего флота во время прорыва порт-артурской эскадры. Отсутствие благословения Божия, не дававшего Царю сына, которое, по народному убеждению, тяготело над царской семьей, вдруг исчезло. Рождение наследника Цесаревича еще больше закрепило связь между царем и народом, что было так необходимо в переживаемое тогда время. Стремительной волной прокатилась эта радостная весть из конца в конец земли русской и докатилась до Порт-Артура и Манджурии и вызвала искреннюю радость в сердцах солдат, потому что удовлетворила желание каждого иметь прямого наследника престола и, во-вторых, потому, что генерал Куропаткин на параде по этому счастливому случаю, объявляя эту радостную весть войскам, торжественно обещал им повести их к победе. К несчастью, событие это не имело благодетельного влияния на успех войны, посредственность Куропаткина помешала этому. Рождение наследника престола имело еще и другое важное влияние на решимость продолжать войну до конца. Хотя наши усилия в значительной мере парализовались успехами адмиралов Toгo и Камимуры на море и бестолковой ошибкой адмирала Ухтомского, уведшего большую часть нашего флота обратно в Порт-Артурт, мы все-таки не теряли надежды, что неудачи на море могут быть возмещены успехами на суше. Европейские подкрепления стали прибывать на театр войны в большем количестве и более правильно, так что ко времени ляоянских боев у генерала Куропаткина было больше войск, чем у противника. /319/
Перед японцами теперь становился вопрос: будет ли генерал Куропаткин сражаться перед Ляояном, или он покинет его так же, как покинул многие другие пункты Ляодунского полуострова. Судя по тому, что он сильно укреплял как самый Ляоян, так и все ближайшие подступы к нему и сосредоточивал туда все свои силы и огромные интендантские склады, надо было думать, что он считает Ляоян конечным пунктом, который нельзя было ни под каким видом покидать без особенно важных причин или крайней необходимости. Генерал Куропаткин прежде всего стремился собрать в своих руках как можно больше сил, и в этом направлении вел все свои операции. Безрассудный переход в наступление для выручки Порт-Артура, который был навязан генералу Куропаткину адмиралом Алексеевым, выбил его из всех его расчетов по усилению своих войск, и он легко мог бы очутиться в очень затруднительном положении при натиске всех трех соединенных армий противника, который мог произойти раньше, чем это действительно случилось, и раньше, чем мы могли бы пополнить потери вафангоуского сражения. Весьма вероятно, что здесь надо искать объяснения последовавшим поспешным отступлениям остатков того, что называлось корпусом генерала Штакельберга. Хотя во время отступлений от Гайджоу, Дашичао, Симучена и Хайчена мы несли весьма значительные потери, но за то выигрывали время, в продолжение которого к Ляояну подходили свежие войска. Этот выигрыш времени, впрочем, находился в зависимости не только от маневрирования Куропаткина, но и от слишком большой методичности и медлительности японцев. Сражение под Вафангоу произошло 2-го июня и генерал Оку не более как через две недели мог уже быть под стенами Хайчена, тогда как в действительности /320/ он достиг этого пункта только в конце июля.
На стратегическую обстановку, сложившуюся во время наступления японцев к Ляояну, не малое значение оказывала упорная оборона Порт-Артура. Японцы рассчитывали взять крепость открытой силой и сосредоточили около нее стотысячную армию генерала Ноги. Но то, что казалось японцам так легко, не удалось, Артур держался упорно. Японцы рассчитывали на быстрое овладение Порт-Артуром и не особенно были довольны оказанным им сопротивлением, они употребляли все усилия, чтобы овладеть этим пунктом до намеченного ими окружения Куропаткина в Ляояне. Падение Порт-Артура знаменовало бы собою не только огромный нравственный успех японцев, но и усиливало бы их ляоянскую армию почти на 100.000 штыков. Получилось, что атака Ляояна тормозилась упорством Порт-Артура, а падение последнего находилось в некоторой зависимости от существования Ляояна. Если бы Куропаткин был разбит под Ляояном, то взятие Порт-Артура обратилось бы в небольшое предприятие, было бы лишь вопросом времени и не повлекло бы за собой тех жертв, которые должны были принести японцы под стенами этой крепости.
Нельзя не указать еще на слишком медленное движение армии генерала Оку, который мог бы на несколько недель раньше быть у Хайчена, а следовательно, и у Ляояна. Хотя и нельзя отрицать значения методичности и пунктуальности в военных операциях, но все-таки не следовало быть в этом отношении слишком односторонним, генералу Оку не было надобности замедлять свое движение, чтобы выравниваться по армиям Куроки и Нодзу, так как более быстрое его движение вперед, с одной стороны, облегчало бы движение первых двух армий, а с другой, и что самое главное, он мог помешать отходившим нашим арьергардам получать подкрепления. Но все это только предположения, сказать же, какие были истинные причины такого промедления, и в настоящее время нет данных: операции армий /321/ Оку и Нодзу были обставлены большою таинственностью и совершались в глубоком секрете, туда не были допущены военные корреспонденты, которые были только в армии Куроки.
***
Приступая к описанию сражения под Ляояном, следует заметить, что трудно выбрать момент, которому могло бы быть присвоено название "сражение под Ляояном", под этим именем надо разуметь целый ряд многочисленных боев, происходивших в продолжение значительного времени и на огромном пространстве. Bсе происходившие тут события вернее могут быть названы "ляоянской операцией", которой завершился первый период нашей войны с Японией.
После нашего отхода, в конце июля, от Хайчена, наступили сильные жары, сопровождаемые большими тропическими ливнями, и наступил продолжительный, около трех недель, перерыв в военных действиях, вызванный трудностями сообщения. Bcе дороги сделались непроходимыми, в особенности в долине Ляояна, сплошь покрытой гаоляном и обратившейся в сплошное топкое болото, мосты на реках были почти все снесены и, например, 10-й армейский корпус, находившийся в Восточном отряде, в течение двух дней был совершенно отрезан от Ляояна разливом реки Танхе. Пользуясь затишьем, войска наши деятельно готовились к обещанному наступлению и усиленно работали по возведению фортов около самого города и укреплению вновь выбранной передовой позиции. /322/
В начале августа японские силы были расположены следующим образом:
Вторая японская армия стояла против нашего южного фронта в районе Хайчен–Ныочжуан, имея передовые посты в непосредственном соприкосновении с нашими аванпостами на линии: Хеян, Джансянтун, Толунчжай, Янтай, Байсязай и Моасан. В состав этой армии входили: третья, четвертая и шестая японские дивизии, одна резервная дивизия и отдельные кавалерийская и артиллерийская бригады, или: 43 батальона, 26 эскадронов, 216 полевых и 36 горных пушек.
Четвертая японская армия находилась в окрестностях Симучена, сходясь своими аванпостами у Мохоасана с аванпостами второй своей армии и распространяясь на Айцзяпуцзы, Тыашентунь, Вандяпуцзы и Лиудохыа. В состав этой армии входили: восьмая, девятая и десятая дивизии, одна резервная бригада и одна отдельная артиллерийская бригада, или: 36 батальонов, 9 эскадронов и 108 горных орудий.
Первая японская армия была сосредоточена в окрестностях Тхавуана и состояла из гвардейской, двенадцатой и второй дивизии с одной или несколькими резервными бригадами, или: 76 батальонов, 14 эскадронов, 180 полевых и 36 горных орудий.
Кроме того, японцы занимали небольшими отрядами некоторые пункты левого берега Тайцзыхе к востоку от Ляояна, против Бенсиху, Санцяцзы и Сяосыра. Около трех тысяч японцев находились в Цзянчапе и противодействовали нашим разведкам. Все пути, ведущие от Тайцзыхе к фынхуанченской операционной линии, были заняты неприятелем и перевалы хорошо укреплены.
В общем, во всех трех японских армиях в начале августа было: 160 батальонов, 52 эскадрона и 576 орудий и несколько осадных орудий из числа взятых на цзинчжоуской позиции. Боевая численность всех этих армий, по имевшимся у нас сведениям, доходила до 200.000 человек, первая и четвертая армии базировались на Квантун, а вторая имела базою Инкоу.
В таком положении они находились долгое время, не приступая к решительным действиям, что вызывалось необходимостью пополнения убыли в людях и в боевых припасах, подвозом тяжелой артиллерии, устройством тыла, оборудованием этапов, и, кроме того, военным действиям мешали сильные дожди.
Одновременно с этим наша манджурская армия составляла отряды: /323/
Западный, под начальством генерала Зарубаева, занимал Айсядзянскую укрепленную позицию и состоял из войск первого сибирского армейского корпуса, в котором было 21 батальон, 20 эскадронов и сотен и 88 орудий. Затем сюда же входили войска второго сибирского армейского корпуса - 12 батальонов, 11 сотен и 32 орудия; четвертый сибирский армейский корпус - 24 батальона, 32 орудия и 11 сотен, затем отдельный конный отряд - 18 сотен и 6 конных орудий. Всего в западной группе было 57 батальонов, 60 эскадронов и сотен и 158 орудий.
Восточная группа, под начальством генерала Бильдерлинга, занимала ляндянсанские позиции и состояла из десятого армейского корпуса, который занимал Анпинлинские высоты и имел в составе: 20 батальонов, 17 сотен и 88 орудий. Затем в стоявшем на правом берегу Тайцзыхе отряде генерала Янжула было 8 батальонов, 6 эскадронов и 44 орудий. 19 батальонов, 6 эскадронов и 64 орудия находились в резерве в окрестностях Ляояна. Всего в группе генерала Бильдерлинга было 47 батальонов, 29 эскадронов и сотен и 196 орудий. Общий армейский резерв находился в Ляояне и Мукдене. 19 батальонов, 11 сотен и 24 конных орудия, которые были на работах по сооружению ограды города. В Мукдене находились: пятый сибирский армейский корпус и гарнизон Мукдена. Всего 30 батальонов и 48 орудий.
Для охранения флангов: пять батальонов, 6 сотен и 4 орудия стояли в Бенсиху; 12 сотен и 4 орудия занимали Уйнюнин; 2 батальона, 22 сотни и 2 орудия - в Ляочене и три батальона, 8 сотен и 4 орудий были у Давана. На охране тыла и на этапах было 6 батальонов.
В общем, в первой половине августа манджурская армия считала в своем составе 164 батальона, 136 эскадронов и сотен и 440 орудий и по отношению к японским армиям была почти равносильна по количеству орудий, втрое превосходила в коннице и на несколько батальонов имела больше, чем японцы. Таким образом, в период ляоянских операций наша армия имела численный перевес.
Мы уже упоминали раньше об общих планах обеих сторон, в частности же японский план сводился к тому, чтобы овладеть айсядзянской позицией и занять линию Танхе, затем демонстрировать против Ляояна и нанести армией Куроки решительный удар, обойдя наш левый фланг. /324/
Мы же наметили себе удерживаться на айсядзянской, ляндянсанской и анпинлинской позициях возможно дольше, затем отойти на передовую ляоянскую позицию, где, опираясь на тет-де-пон, маневрировать на обоих берегах реки, выжидая удобной минуты, чтобы обрушиться на японцев в превосходных силах. В виду этих соображений генерал Куропаткин поставил главной задачей генералу Зарубаеву сосредоточить под Ляояном все корпуса, не расстроенные боем с превосходным в силах противником, и в предписании от 4-го августа указывалось: на айсядзянской позиции ограничиться боем сильными арьергардами и отвести засим войска на передовые ляоянские позиции, но вместе с тем, с другой стороны, генералу Зарубаеву указывалось, что не следовало преждевременно оставлять айсядзянскую позицию, а лишь тогда, когда противник обнаружит намерение атаковать ее и притом значительными силами.
Что касается до восточной группы, то здесь вопрос об образе действий был более сложным, ибо преждевременное отступление войск с ляндянсанской или анпинлинской позиций открывало фланг другой позиции, даже если бы неприятель и не атаковал ее. Вследствие этого генералу Бильдерлингу была дана следующая директива: "Во всяком случае вы, давая общие указания, должны предоставить командирам корпусов самим решить, сообразно с данными указаниями, когда именно начать отходить назад, ибо по телеграфу такие приказания могут оказаться или запоздалыми или преждевременными. Доверяя вашей опытности, предоставляю вам, в зависимости от нравственного духа начальствующих лиц и степени утомленности войск, начать отводить войска даже без арьергардного боя, если по группировке сил противника, по близости расположения значительных сил его и другим причинам, атака тех или других позиций наших станет неизбежною и при том вы придете к заключению, что атака эта будет произведена в невыгодных для нас условиях. Охраняйте правый фланг Восточного отряда, дабы японцы, сбив его, не прорвались бы к Ляояну, в разрез наших войск южной группы и войск, вверенных вашему командованию".
Генерал Куропаткин не хотел, однако, сидеть в бездействии и во время происходившего перерыва в военных действиях приказал обратиться к способам малой войны, чтобы, постоянно разведывая противника, держать его все время в напряженном положении. По этому поводу было подтверждено начальникам групп в письмах от 5-го августа. Вот, между прочим, что писалось генералу Бильдерлингу: "Вместе с сим мною послана телеграмма генералу Случевскому: "Продолжаю находить деятельность войск 10-го корпуса по отношению к противнику слишком пассивной. Предлагаю организовать под ответственностью начальников дивизий нападения днем и особенно ночью, на сторожевое хранение противника и отдельные его части, слишком зарвавшиеся вперед, командами и частями войск, а ночью даже отдельными людьми. Надо противника держать в тревоге и напряжении. Оттеснив сторожевое хранение, с подкреплениями, если они значительны, в бой не ввязываться. Надо увеличить охотничьи команды. Отнюдь не переутомлять людей. Производившие ночью нападение без крайности должны отдыхать два дня. Рассчитываю на Гершельмана, Орбелиани, славные потомки оренбуржцев, терцев н кубанцев. Убитых и раненых уносить. С убитых японцев приносить отличия формы одежды. За каждого пленного кроме награды как за военное отличие, назначаю еще денежную награду: за нижнего чина сто рублей, за офицера триста рублей. Надеюсь, что вы пробудите во вверенных вам войсках точно заснувший в них дух лихости, молодечества. Повторяю, что те начальники частей, которые относятся к врагу с преувеличенным почтением, чтобы не сказать со страхом, и думают о том, чтобы уйти назад, должны быть вами представляемыми к отчислению от должностей. Начальнику Восточного отряда мною также предложено придать более активный характер деятельности вверенных ему войск. Прошу и Ваше Высокопревосходительство оказать содействие и наблюсти за исполнением данных мною указаний".
Ляоян имел три линии обороны: первой были позиции у Айсядзяна, Ляндянсаня и у Анпинлина, второй была передовая ляоянская позиция, которая простиралась от /326/ Шоушаньпу, через Мындяфан и Яучи к Сяпу, и наконец третью линию составляла укрепленная ограда непосредственно у самого Ляояна. На левом фланге всего нашего расположения находилась анпинлинская позиция. Длина ее, около 20 верст, совершенно не отвечала силам 10-го армейского корпуса, назначенного для ее обороны, но сократить ее было невозможно, так как с одной стороны надо было примкнуть к ляндянсанской позиции, с другой же нельзя было не протянуть фронта до берега Тайцзыхе ввиду обеспечения своего левого фланга, куда легко могли прорваться японцы. Река Танхе разделяла эту позицию на две отдельные части: на левом берегу была позиция у Цегоу, а на правом - у Пегоу. Сложный рельеф местности не давал обороняющемуся хорошего обстрела ни ближнего, ни дальнего, а для наступающего представлял много хороших подступов и мертвых пространств. Танхе, разделявшая позицию на две части, затрудняла маневрирование. Единственным путем отступления служила узкая долина Танхе, трудно доступная для движения артиллерии и, таким образом, отступление с этой позиции было в высшей степени трудно... Для уменьшения хотя бы некоторых недостатков анпинлинской позиции в тылу ее на фронте: высота 300 – Таампин - Пегоу была устроена тыловая позиция, на которой была выставлена артиллерия, так как выставление ее на передовых позициях, в виду плохого обстрела, было признано невыгодным... Анпинлинские позиции были заняты войсками только 20-го июля, а потому и укрепления ее носили поспешный характер.
К востоку от Анпинлинской позиции находилась ляндянсанская позиция; она находилась между высотами у дер. Кофынцзы на правом фланге до горного массива 300 на левом. Фронт этой позиции был обращен на юго-восток и она прикрывала подступы к Ляояну со стороны Фын-Хуан-Чена. Она обладала широким командованием, но местность впереди позиции была слишком пересеченная, что давало противнику хорошие подступы и много хороших артиллерийских позиций, кроме того, ее разделяли реки Танхе и Сидахе, которые в дождливое время непроходимы в брод. Отступление с этой позиции, так же как и с анпинлинской, было затруднено вследствие того, что имелся только один колесный перевал Вантабай. Самой слабой точкой этой позиции были фланги, в особенности левый. /327/ Даже маневрами противник, угрожая пути отступления на Ляоян, мог заставить очистить эту позицию. Протяжение ее фронта в 12 верст также не соответствовало силам занимавшего ее отряда.
Между нею и айсядзянской позицией имелся большой промежуток в 22 версты между деревнями Куанцзы и Кофынцзы, а между тем в этом промежутке пролегали пути на Чилинзу и Вейдягоу, по которым можно было обойти левый фланг айсядзянской позиции и вместе с тем правый фланг ляндянсанской позиции.
На самом правом нашем фланге находилась айсядзянская позиция, она протягивалась по гребню горного отрога между долиной Шахе и низменностью Тайцзыхе. Эта позиция имела большое командование и превосходный обстрел, но была тесна в глубину и представляла трудности при отступлении, так как все выходы с нее были хорошо известны противнику и хорошо видны. Кроме того, левый фланг мог быть обойден в направлении со стороны Чилинзы. Эта позиция, как и все предыдущие, обладала еще одним крупным недостатком - она была слишком велика для занимавшего ее отряда.
Ознакомившись с этим далеко выдвинутым вперед расположением перед Ляояном, мы видели, что все три, избранные нами позиции, имели свои и весьма крупные недостатки. Все наше расположение страдало, во-первых, большой растянутостью, а расположение по выгнутой отвечало лишь целям пассивной обороны; кроме того, в занятой нами линии в южной части ее между айсядзянской и ляндянсанской позициями существовал весьма опасный перерыв в 22 версты, которым легко мог воспользоваться противник для прорыва всего нашего расположения.
В 20-ти верстах позади этой первой линии наших позиций была выбрана и укреплена передовая ляоянская позиция, которая тянулась от Маетуня на Мындяфань, Яючи на Сяпу. Позиция эта шла по гребню высот, окружавших амфитеатром Ляоян и главную ляоянскую позицию. Высоты маетyнской позиции оканчивались примыкавшей к железной дороге высотою, которая, находясь в 4-х верстах от главной ляоянской позиции, сильно командовала последней. Передовая ляоянская позиция состояла из трех участков: на правом крайнем фланге, примыкавшем к линии железной дороги, она шла по хребту, отходящему на юго-восток от Маетуня до дороги из Сяонсы в Синьлитунь. После небольшого перерыва уступом назад на высоте у Синьлитуня находилась весьма важная для нас позиция, /328/ с которой фланкировались все выходы из гор на ляоянскую равнину. Маетунская позиция имела превосходный обстрел.
Далее следовала Цофантунская позиция, которая находилась на высотах от Цофантуня до дороги из Сычаня в Мындяфань. Эта позиция была неудобна для обороны, чрезвычайно запутанный рельеф и крутые скаты образовывали много мертвых пространств и удобных подступов для атакующего. Далее на восток от дороги из Сычаня в Мындяфань до Тайцзыхе у Сяпу была так называемая Кавлицунская позиция. Она имела 8 верст длины, и условия для обороны здесь были значительно лучше. Перерыв, имевшийся между Маетунской и Цофантунской позициями, не имел особого значения, так как отлично обстреливался с соседних позиций. Длина всей передовой ляоянской позиции достигала 22-х верст.
От 4 до 6 верст позади передовой позиции была устроена главная ляоянская позиция, которая представляла собою ряд временных фортов, редутов, промежуточных батарей и окопов. Обоими флангами позиция эта упиралась в Тайцзыхе от деревни Эфа на запад до железной дороги, откуда она поворачивала на север к Цзинершуню, причем один из фортов приходился на правом берегу Тайцзыхе.
На западном фронте была устроена вторая линия обороны, а внутри было выстроено, к северу от города, не считая железнодорожного, еще пять мостов через Тайцзыхе, которые были прикрыты тет-де-поном.
Все укрепления были очень солидно выстроены, отлично применены к местности, хорошо маскированы, имелось много крепких блиндажей и разных убежищ, а перед укреплениями имелись разнообразные искусственные препятствия.
Ляоянская позиция имела два весьма крупных недостатка. В весьма небольшом расстоянии находились командующие высоты, с которых можно было обстреливать не только самые укрепления, но и внутренность позиции, в том числе и самый город, теснота же внутри позиции подвергала обстреливанию и резервы, расположенные на левом берегу Тайцзыхе. Кроме того, крайне невыгодно было то, что позицию окружали гаолянные поля. Хотя часть гаоляна перед позицией и была вырублена, но он все-таки скрывал передвижения японцев и мешал действиям нашей кавалерии.
10-го августа манджурская армия занимала следующие места впереди Ляояна:
I. Айсяндзянская позиция.
а. Первый сибирский армейский корпус по обе стороны железной дороги от Гушутуня до Няньсянцзююй.
б. Второй сибирский армейский корпус (только одна 5-я вост.-сиб. дивизия) в окрестностях Кусацзы.
в. Четвертый сибирский армейский корпус около железной станции Айсяцзянь.
Авангарды были выдвинуты:
1. К Давантетуню 3 батальона, 16 эскадронов и 12 орудий.
2. К Янувацзы 5 батальонов, 6 сотен и 22 орудия.
3. К Хоуцзытунь 8 батальонов, 6 сотен и 16 орудий.
4. К Тудейсы 2 батальона, 4 сотни и 4 орудия.
5. К Сансыченцзы - батальон и 5 сотен.
II. Восточная группа на Ляндянсанской позиции. Третий сибирский армейский корпус.
а. На правом фланге и в центре, начиная от высот к западу от Кофынцзы до этапной дороги Ляндянсань-Вантабай - 6 батальонов и 36 орудий.
б. На левом фланге от этапной дороги до высоты 300 - 6 батальонов и 12 орудий.
Общий резерв:
а. Правая часть в долине Сидахе к северу от Кофынцзы - 7 батальонов и 16 орудий.
б. Левая часть у этапной дороги к востоку от высоты 189 - 3 батальона.
Особый отряд занимал передовую позицию между Тасинтунем и Ляндянсанем - 1 батальон.
Затем тыловые позиции были укреплены у Чинертуня, Сяолинцзы и на малом Вантабае.
Для связи с войсками западной группы в долине Сидахе были поставлены отряды: у Талинхе генерала Грекова - 1 батальон и 12 сотен и у Тунсинпу - рота и две сотни.
Что касается до расположения 10-го армейского корпуса, то в виду трудного положения, в котором находился этот корпус, назначенный для защиты этой непомерно растянутой позиции, в зависимости от полученных сведений о сосредоточении в долине Ланхе 30000 японцев и настоятельных ходатайств генерала Случевского, командующий армией разрешил присоединить к 10-му корпусу вторую бригаду 31-й пехотной дивизии, которая была на правом берегу Тайцзыхе, и Елецкий полк, бывший на работах укреплений на главной ляоянской позиции. Вот образчик, в какие детали вмешивался генерал Куропаткин. 10-го августа он пишет генералу Случевскому: "С прибытием Елецкого полка и второй бригады 31-й пехотной дивизии полагал бы полезным сделать следующие изменения во вверенном вам корпусе: Пензенский полк отвести в резерв, который составить из трех полков 31-й пехотной дивизии. Объединить начальствование над позициями Анпинлин-Цегоу в руках начальника дивизии, назначив ему всю дивизию. В частных резервах на трех позициях держать от 8 до 10 батальонов, что с общим резервом составит силу до 20 батальонов. Эта сила даст возможность на решительном участке боя собрать достаточные для отпора врага силы. Примите меры к скорейшей переправе второй бригады 31-й пехотной дивизии на левый берег Тайцзыхе".
Сообразно с полученными указаниями 10-й армейский корпус расположился на анпинлинской позиции:
1. Правый боевой участок - 16 батальонов, 8 сотен и 54 орудия стал для обороны перевалов от высоты 300 до Мауерлина; там приказано было держать не менее 10 батальонов, левее же их находились 5 батальонов с артиллерией.
На левом фланге, к югу от Таамнина, были расположены две батареи с одним батальоном прикрытия, назначенные специально для обстреливания передовой позиции у Цегоу, когда она будет покинута нашими войсками.
2. Левый участок - 4 батальона, 2 сотни и 8 орудий расположились для защиты позиции у Цегоу.
3. Общий резерв был расположен в двух группах: 4 батальона у Тампина и 8 батальонов и 50 орудий у Шушвянцзы.
Тем временем к нам подходили подкрепления, и настолько успешно, что явилась возможность предполагать, что после 10-го августа закончится сосредоточение 5-го сибирского армейского корпуса в районе Мукден - северное Шахе, а эшелоны первого армейского корпуса уже подходили к Харбину. Вследствие этого генерал Куропаткин решается изменить первоначальный план арьергардных боев в войсках Зарубаева и /331/ Бильдерлинга и 11-го августа решает дать на этих позициях решительный бой, с тем, чтобы совсем оттеснить японцев и потом, при удобном случае, самому перейти в наступление. В результате такого решения генералу Зарубаеву приказано было: "дать отпор на айсядзянской позиции армиям Оку и Нодзу, в случае их дальнейшего наступления". Генералу же Бильдерлингу было послано нижеследующее приказание: "На вверенные вашему командованию 3-й, 10-й и 17-й армейские корпуса возлагаю дать отпор противнику, в случае дальнейшего наступления, на ныне занимаемых 3-м сибирским армейским корпусом позициях".
Намереваясь дать решительное сражение на Айсядзянской, Ляндянсанской и Анпинлинских позициях, генерал Куропаткин все же опасался за правый берег Тайцзыхе, за свой левый фланг, считая находившиеся там наши силы слишком слабыми.
Впрочем оба, наши фланга не имели хорошего обеспечения. Для усиления левого фланга производились большие оборонительные работы на правом берегу Тайцзыхе, правый же фланг, обеспечиваемый нейтралитетом Китая, был не надежен, - японцы уже показали свои отношения к нейтралитету почтенной "Небесной Империи", кроме того, даже были сведения, что японские разъезды показывались на правом берегу Ляохе, и находившегося там нашего отряда было недостаточно в случае появления противника с этой стороны. Поэтому решено было задержать части подходившего 5-го корпуса в окрестностях Шахе северное.
Последнее решение генерала Куропаткина нельзя не признать вполне отвечающим сложившейся обстановке. Во-первых, упорные бои на выбранных позициях даже в случае успеха не могли привести к полному поражению японцев, ибо переход в наступление с расположения по выгнутой к стороне противника дуге был неудобен; во-вторых, упорная оборона на позициях, фланги которых были обнажены, сама по себе представляла трудное дело, а в-третьих, требовала огромной траты сил, которая, в свою очередь, могла ослабить войска для дальнейших наступательных предприятий.
11-го августа, когда у генерала Куропаткина созрел указанный план, японцы, точно предчувствуя это, в тот же день сами начали свое наступление.
В туманное утро 11-го числа небольшой японский отряд начал наступление со стороны Пьяндявана и Шанмантуна и оттеснил сторожевые посты отряда полковника Дружинина у Тунсинпу. Здесь двум нашим ротам и двум сотням пришлось вести бой с тремя или пятью японскими батальонами. К полудню наш отряд отошел к Тасинтуню, но так как японцы дальше не пошли, то отряд вскоре снова вернулся на прежнее место. Японцы ограничились занятием высоты 166, на которой приступили к постройке окопов фронтом против Кофынцзы. На поддержку полковника Дружинина были высланы три батальона к высоте 166, а трем спешенным охотничьим командам, под начальством полковника Одишелидзе, приказано было занять высоту к северо-востоку от Киминсы.
В это же время обнаружилось и наступление других японских частей с востока к Ляндянсаню, со стороны
Цапдягоу и Синьпу. Наши сторожевые посты медленно отходили к Хотаго. В полдень около шести японских рот заняли Эрдахе и начали постройку окопов между Фынцзыай и Эрдахе. К вечеру происходившим боем было выяснено, что высота 166 занята тремя японскими батальонами, и что на противоположном ее скате собрались значительные их силы в направлении на Эрдахе, почему нашему отряду приказано было отойти на главную позицию.
Когда все это происходило на ляндянсанской позиции, один японский батальон стал наступать на крайний наш правый фланг, со стороны Пафунзая, против отряда генерала Грекова, занимавшего Ляодитань, но здесь наступление неприятеля было отбито огнем и наш отряд остался на своей позиции. Таким образом, 11-го августа было выяснено, что противник, сосредоточив значительные силы у Эрдахе, по-видимому, намерен оперировать против правого фланга позиции у Кофынцзы. Наши аванпосты отошли версты на 4 назад и расположились: Хотай - высота у Куминсы. В 10-м корпусе и в прочих местах расположения нашей армии все было спокойно, лишь против западной группы наших войск было замечено усиление японского сторожевого охранения, силившегося кое-где продвинуться вперед. /333/
В 6-м часу 12-го августа японские батареи, расположенные на западном склоне высоты 166, открыли огонь по нашим позициям на правом фланге у Кофынцзы, но огонь нашей 1-й батареи 3-й стрелковой артиллерийской бригады заставил их замолчать. Одновременно с этим около бригады японской пехоты стало наступать на Тунсинпу и оттеснили отряд Дружинина к Тасинтуню, а отряд генерала Грекова в тоже время под артиллерийским огнем неприятеля должен был отойти к Тасигоу. Здесь, попав под наш артиллерийский огонь, японцы приостановились и дальше не пошли. Но в первом часу дня их пехота заняла передовую позицию нашу, между Киминсы и Тасинтунем, их батареи выехали к Фынцзыайю, и 36 орудий направились к западу от Эрдагоу, кроме того, большие пехотные части были обнаружены в лощине между Киминсы и Тагоу. Таким образом выяснилось, что против ляндянсанской позиции японцы сосредоточили более дивизии пехоты с 10-ю батареями. Опасность, угрожавшая нашему правому флангу, была очевидна, почему он был удлинен версты на две вправо. По поводу этого генерал Куропаткин писал 11-го августа генералу Иванову; "Завтра возможно, что противник будет обходить ваш правый фланг, значительными силами; не признаете ли вы полезным, ввиду передвижения вам резерва, незаметно для противника удлинить ваш правый фланг версты на две, даже при слабом занятии этого участка, и довольно прочно занять хотя бы спешенными казаками высоту 201 к югу от Павшугоу; конно-горные батареи облегчат /334/ удлинение фланга. Эти меры послужат к задержанию обхода, дабы выиграть время для подхода резервов".
Одновременно с этим удлинением правого фланга, отряд полковника Дружинина занял высоты к северу от Сесигоу, а генерал Греков составил крайний правый фланг боевого порядка, развернувшись от этих высот к Павшигоу.
Около 4-х часов дня японцы заняли своей пехотой Ляндянсан, и к пяти часам дня бой прекратился. С нашей стороны принимали участие только 20 орудий, и хотя у японцев было вдвое больше, но перевес все-таки был на нашей стороне.
В виду ясно обозначившегося таким образом намерения противника превосходными силами атаковать правый фланг Ляндянсанской позиции, генерал Куропаткин отправил три полка 35-й пехотной дивизии, из которых два в 11 часов ночи стали у Сяолинцзы, а третий в полночь выступил из Цофаетиня на Вейдягоу и Кофынцзы.
В района 10-го корпуса все было в этот день спокойно, и генерал Бильдерлинг для содействия корпусу генерала Иванова приказал генералу Случевскому произвести энергичное наступление, для чего последним был назначен отдельный отряд, в составе двух полков пехоты, трех батарей и одной сотни. Отряд этот, по сосредоточению у Цегоу, должен был 13-го утром начать наступление по направлению на Хедяпуцза. Для поддержки же 10-го корпуса два полка пехоты были переведены с правого берега Тайцзыхе и расположились на левом берегу реки у моста у Сетунцзы. Что касается до западной группы войск, то там было наше орудие, подбитое японским снарядом.
Замечено значительное скопление японских войск к западу от железной дороги, вследствие чего войска генерала Зарубаева частью заняли назначенные им позиции.
Для связи между восточной и западной группами выдвинуты были три сотни и одна охотничья команда, которые заняли высоту 216, что было выполнено в 4 часа утра 13-го числа. Затем, с целью разведки и для действия на сообщения противника, был послан отряд в составе двух рот, 6 сотен и двух орудий от Уйнюмыня к Фанцзяпуцзы. Перейдя на правый берег Тайцзыхе, отряд сбил неприятеля с его передовых позиций и в 25-ти верстах от реки обнаружил у Таяна сильно укрепленную позицию. Взять эту позицию, по слабости сил, отряд не мог и ночью отошел обратно к Уйнюмыню. Эта разведка обнаружила, что японцы не принимают серьезного наступления против крайнего нашего левого фланга, так как больших сил неприятеля в этом направлении не было. В ночь на 13-е число японцы вдруг перешли в наступление по всему фронту. Их действия начались против войск западной группы, именно против авангарда генерала Толмачева, занимавшего позицию на юго-восток от Сансыченцзы. /335/
На аванпостах находились три роты, занимавшие дикую, трудно доступную местность перевала Мяолинь. Еще 12-го числа, в 11 часов ночи, один батальон противника охватил правый фланг нашего сторожевого охранения, которое отошло к Сансыченцзы, и одновременно один японский батальон охватил левый фланг авангарда полковника князя Трубецкого, сторожевая цепь отошла к своему авангарду, который занимал позицию в одной версте южнее Тудейсы. Около 8-ми часов утра японцы сосредоточили против нашего авангарда три полка пехоты и две батареи, под давлением каковых Трубецкой должен был отойти и занять позицию севернее Тудейсы. В это время 5-й вост.-сиб. стр. дивизии приказано было отойти и занять участок Айсядзянской позиции, между Чжанцзыво и Кусанцзы. Японцы дальше не пошли, но генерал Толмачев все-таки отошел к Кусанцзы, чем обнажил левый фланг полковника Трубецкого, который после этого не мог держаться у Тудейсы и должен был отойти к своим главным силам. Неприятель не преследовал, и к пяти часам дня пехота авангардов присоединилась к своим полкам, а кавалерия отошла на Чилинцзы.
В 11 часов ночи на 13-е августа японцы стремительно атаковали наши сторожевые посты на левом фланге ляндянсанской позиции и овладели высотою 260, и все попытки наши вернуть ее обратно остались без успеха, так как они успели занять ее очень сильно. Генерал Иванов, опасаясь за правый фланг позиции у Кофынцзы, двинул туда из Сяолинцзы два полка с двумя батареями и одним эскадроном драгун, которые, выступив во втором часу ночи, остановились в одной версте к северу от Кофынцзы, а один полк с батареей в полночь вышел из Цофантуня и к рассвету находился на дороге в Сянсанцзы. Это передвижение значительно увеличивало резерв правого фланга ляндянсанской позиции, но, вместе с тем, сильно ослабляло общий резерв всей восточной группы. В шестом часу утра неприятель возобновил артиллерийский огонь по всей ляндянсанской позиции, причем 10 японских орудий действовали против центра, а 50, находившихся к северу от Тагоу, обстреливали позицию у Кофынцзы. Около 8 часов утра открыли огонь и наши орудия и скоро заставили замолчать японские пушки, расположенные у Эрдагоу. Наши батареи правого фланга позиции несли тяжелые потери, но, несмотря на это, не прекращали огня и, сосредоточив огонь 32-х орудий на японской батарее у Тагоу, совершенно разгромили ее. Под прикрытием артиллерийского огня японцы повели наступление по всей линии от Тасинтуня до высоты 201, стараясь охватить наш правый фланг. /337/
Наш артиллерийский огонь сильно, впрочем, замедлял наступление неприятеля и, таким образом, противник успеха не имел. Припомним, что в ночь на 13-е августа в 10-м армейском корпусе было предположено наступление на Хедзянуцзу, а в эту ночь войска корпуса были расположены следующим образом. На позициях у Цегоу стояла 9-я пехотная дивизия, из которой 9 батальонов находились в боевой линии, а 7 были в резерве уступом позади правого фланга между высотою 300 и Цегоу. На позиции у Пегоу находился один полк с 8 орудиями. 12 батальонов и 80 орудий составили общий резерв у Анпина, но из них 8, назначенных для предполагаемого наступления, были уже в движении и находились около Цегоу. В 11 часов ночи японцы сами перешли в наступление по всему фронту 10-го корпуса. Они оттеснили наше сторожевое расположение на всем пространстве между высотою 300 и Мяолином. Задуманное наше наступление пришлось отменить, и один полк, дошедший до Цегоу, оставили там, а другой вернулся /338/ к Анпину. Японцы наступали очень энергично и, несмотря на сильное сопротивление, после многих штыковых схваток, мы повсюду должны были отойти, но высота 300 осталась в наших руках. Однако японцы, заняв наши позиции, не могли удержаться на них, вследствие огня наших батарей. Местность, на которой разыгрывались эти бои, была крайне пересеченная, что вызывало большую трату резервов, тем более, что надо было поддержать части 9-й дивизии, сильно утомленные ночным боем на передовых позициях. Пришлось еще выслать два батальона из общего резерва на поддержку частей у Пегоу, также сильно атакованных японцами. К утру у генерала Случевского оставался в резерве только один батальон, между тем как положение дел на левом фланге корпуса становилось критическим. Потеря позиции у Пенгоу угрожала левому флангу всей восточной группы, и тогда 10-му корпусу, из опасения быть отрезанным от Ляояна, не оставалось бы ничего, как отступить на передовую ляоянскую позицию. Генерал Случевский несколько раз просил у генерала Бильдерлинга подкреплений, но только к 8-ми часам вечера получил 8 батальонов.
На позиции у Пегоу стоял Тамбовский пехотный полк с 7-й батареей 31-й артиллерийской бригады. В центре позиции находилась высота 273, где было около 10 рот и 6 орудий, за левым флангом к северу от Пегоу были около пяти рот с двумя орудиями, а к югу от высоты 273 около двух рот. В час ночи 13-го августа японцы атаковали высоту 273 с северо-востока, но были штыками отбиты, а их части, наступавшие со стороны Пекина, были задержаны огнем с позиции левого фланга. Утром японцы выставили одну горную батарею к северо-востоку от Хеуго, но, вследствие огня двух левофланговых орудийй, она должна была скоро замолчать. Около 8-ми часов утра Тамбовцы опять пошли в штыки и отбросили неприятеля на версту восточнее высоты 273. К 10 часам утра японцы усилили артиллерийский огонь по высоте и по обе стороны впереди лежащего хребта показалось около двух полков их пехоты, но Тамбовцы третий раз атаковали противника и отбросили его. После этого японцы остановились и прекратили свои действия как против правого фланга 10-го корпуса, так и против Пегоу.
Не безынтересно теперь посмотреть, что делалось и в каком положении находились японцы.
Около 20-го июля задача 1-й японской армии, как самостоятельной единицы, была закончена; с переходом 2-й и 4-й их армий на линию Хайчен - Симучен ей приходилось теперь сражаться бок о бок со своими соседками и сообразовать свои действия с ними под высшим управлением и по указаниям маршала Ойямы.
В конце боя, среди массы захваченной японцами корреспонденции им попалось изданное у нас расписание их сил, помеченное июнем. Тут японцы впервые узнали, что армия Куроки считается вдвое сильнее, чем она была в действительности; в расписании было показано в армии Куроки 6 дивизий и одна отдельная кавалерийская дивизия, из этого числа три дивизии были показаны в Фынь-Хуань-Чеге, одна в Антунге, одна в Суантечене и одна в Хаматане. Такое значительное преувеличение сил противника и было, может быть, причиной постоянных наших отступлений, равно как и послужило к тому, что один японский эскадрон, появившийся на поле сражения 4-го июля, был принят за целую бригаду и помешал таким образом генералу Ренненкампфу броситься на сообщения японских войск.
Как мы уже знаем, в ночь на 13-е августа японцы определили начать свое решительное наступление на сообщения генерала Куропаткина. Армия Куроки наступала, сохраняя свое первоначальное относительное расположение, т. е. 12-я дивизия на правом фланге, 2-я в центре и гвардейская дивизия на левом фланге.
Не было ни малейшего перемешивания частей, что составляло у нас постоянное явление, каждая часть имела свои строго определенные задачи и цели и свой, также определенный, план действий; в распоряжение частных начальников никто не вмешивался и на помочах их не водил. Японская гвардия должна была двигаться прямо на запад в обход правого фланга восточной группы наших войск, причем японцы ожидали встретить там значительное скопление войск, но рассчитывали, что к моменту действий их гвардия войдет в связь с армией генерала Нодзу. Кроме того, к гвардейской дивизии была присоединена и вся артиллерия 2-й дивизии, так последней приходилось действовать на местности, где артиллерия не могла свободно маневрировать. Таким образом, против нашего расположения у Кофынцзы наступали только три японские дивизии. Оттеснив во время ночной атаки наше сторожевое охранение, они заняли небольшую часть левого фланга нашей позиции, но центр и правый фланг одолеть не могли. Японцы весьма умело и искусно пользовались всем, что случай давал им в руки. Так, у одного из наших раненых и взятых в плен офицеров нашли инструкцию, в которой действовавшим против японцев войскам особенно рекомендовалось тщательно оберегать свои фланги. Это дало Куроки мысль атаковать центр нашего расположения, так как весьма вероятно было, что центр слабее занят и меньше готов к удару.
На нашем левом фланге находился горный массив Хунжалин, представляющий собою огромный чрезвычайно дикий кряж с крутыми, почти отвесными скатами, этот кряж служил тактическим ключом нашей позиции и японцы сомневались в возможности овладеть им. Против Хунжалина действовала 12-я японская дивизия, и, главным образом, бригада генерала Кигоши. Около 8-ми часов главная квартира Куроки получила известие, что часть Хунжалина находится в руках Кигоши и что замечено отступление наших войск к Анпину. Высоты Хунжалина имели для нас большое значение, так как занятие их противником угрожало пути нашего отступления по отношению нашего левого фланга и центра. Но в это время положение их гвардейской дивизии становилось все более и более затруднительным, наши силы против нее все увеличивались и угрожали охватить бригаду генерала Асада, переправившуюся в верховьях Танхе и несколько оторвавшуюся от остальных частей. Положение было настолько серьезно, что генерал Куроки решил тотчас же отправить свой единственный резерв на помощь гвардии. Этот резерв был в лице одного полка, сформированного из резервистов 2-го разряда. Такое решение надо признать подвигом со стороны генерала Куроки, так как он решался остаться совсем без резерва в то время, как бой впереди его самого только разгорался и неизвестно было, какое он примет направление. Стоит только вспомнить действия генерала Фока под Цзин-Чжоу, чтобы понять, какая неизмеримая пропасть лежала между разумом и дарованиями этих генералов.
Около 9-ти часов бой не двигался ни в ту, ни в другую сторону, мы поддерживали очень сильный огонь с высоты, находившейся около центра нашей позиции, и все усилия японцев против этого пункта сводились к нулю. В это время две маленькие японские горные пушечки отделились от своей батареи и под прикрытием густого гаоляна пробрались на расстояние около версты против этого пункта нашей позиции, и заняли несколько фланговое относительно нас положение. В пылу боя мы этот маневр не заметили, но когда, около 11-ти часов дня, по нашей позиции был открыт фланговый огонь, то защитники позиции не выдержали и начали отступление по всей линии. Японцы тотчас же массой бросились на наши окопы и через минуту японское знамя взвилось над одной из вершин, а вскоре и еще другие знамена показались на многих местах, служивших только что нашей позицией.
Приблизительно в это же время произошло и занятие японцами северной половины Хунжалинского кряжа. При занятии этого пункта произошло приблизительно то же, что было и на Макураяме, только несколько другого характера; там аванпосты просто проспали неприятеля, здесь же не понимали, что перед ними происходит. Ждали неприятеля с востока и потому все внимание было обращено туда, бригада же Китоши стала подниматься по отвесным скалам с севера. Не допуская возможности серьезного движения противника с этой стороны, наши сторожевые посты приняли это за какую-нибудь мелкую разведку неприятеля и не подняли тревоги. Японцы, таким образом, в мертвой тишине, без выстрелов продолжали продвигаться вперед, наши же посты отходили назад, изредка постреливая. Взобравшись на вершину, японцы все также молча продолжали свое движение, сметая все, что попадалось на их пути. К рассвету они достигли самого узкого прохода и тут были остановлены несколькими нашими стрелками и дальше уже продвинуться никак не могли.
Как мы уже знаем, бой 13-го августа в 10-м корпусе окончился отступлением к Анпину, но при этом отступлении нам надо было переправляться через Танхе, которая вследствие шедших все время дождей сильно поднялась и броды сделались почти не проходимы, мост же имелся только один. На наше счастье у японцев не было в этом месте достаточно полевой артиллерии, так как большая часть артиллерии 2-й дивизии ушла с гвардией, а артиллерия 12-й дивизии стояла очень далеко и не могла обстреливать переправы, продвинуть же орудия без постройки дорог оказывалось совершенно невозможными. Если бы японцам удалось сосредоточить артиллерийский огонь по месту переправы, то на Танхе повторилась бы та же история, что и с французами на Березине. Японская пехота начала было уже спускаться к реке на расстояние ружейного выстрела, но в это время выехали две наши батареи и снялись с передков на плоском песчаном берегу реки и своим огнем остановили движение, как 12-й японской дивизии, так и 2-й. Мы воспользовались этим обстоятельством и быстро переправили все наши части на левый берег Танхе. На другой день, т. е. 14-го августа, положение гвардейской дивизии настолько улучшилось, что она получила возможность продвинуться на линию Кофынцзы - Чандяопу, но генерал Куроки все-таки еще не был доволен этим и решил лично отправиться в Ляндянсан, чтобы быть ближе к гвардии. Генерал Гамильтон приводит очень интересные обрывки разговоров об общем ходе дел, которые ему удалось слышать во время остановок и привалов. Из этих разговоров ясно усматривается, насколько во многие моменты ляоянских боев наш враг находился в опасном положении и как мы могли бы этим воспользоваться, если бы наши руководители обладали бы решимостью, наблюдательностью и пониманием дела. Вот что мы у него читаем: "Неприятелю представлялось несколько удивительно благоприятных случаев для атаки обоих флангов, но он упустил их вследствие недостатка инициативы. На нашем левом фланге он проявил некоторую энергию и поставил нас в весьма неприятное /344/ положение. Маршал Куроки предвидел эту опасность и взял на себя смелость высказать маркизу Ойяме настойчивое мнение, что манджурская армия должна выделить несколько частей со специальным назначением наблюдать за нашим левым флангом, во время выполнения возложенного на нас маневра. Главнокомандующий однако не согласился с этим мнением. Вероятно, была необходимость отклонить эту просьбу, но нельзя не пожалеть, что наш левый фланг не мог быть прикрыт, если не прямо, то хотя бы косвенно, если не тактически, то хотя бы стратегически. Предположим, что движение 2-й и 4-й армии замедлилось бы по какой-нибудь причине; тогда несколько русских дивизий могли бы быть двинуты по большой дороге против нашего левого фланга. Однако, все хорошо, что хорошо кончается и, без сомнения, неприятель упустил весьма благоприятный случай, не пожелав ударить на наш правый фланг и тыл правого фланга по направлению от Бенсиху. Маршала Куроки все время беспокоил отряд русских, состоявший по меньшей мере из одного пехотного полка, одной полевой батареи и нескольких тысяч кавалерии и ему мало улыбалась мысль оставить его позади себя у Бенсиху в таком грозном положении относительно пути нашего наступления. В виду этого он выработал подробный план рассеять русские отряды как в Чаотао, так и в Бенсиху, но в самый последний момент был принужден с крайним сожалением и опасением отказаться от этой мысли и обратить все свое внимание на совместные действия с 2-й и 4-й армиями. Тем не менее мы могли спать спокойно, так как сильный отряд у Бенсиху, не нанеся нам никакого вреда, спокойно отошел вместе с другими войсками к Ляояну". "Ночью 13-го августа, неприятель, находившийся перед фронтом 2-й и 4-й армии, начал отступать от Айсядзяна, но мы узнали об этом только в полдень 14-го августа. Это движение было для нас совершенной неожиданностью и мы никогда серьезно не рассчитывали на нее. Мы считали Айсядзян лучшей оборонительной позицией между Дашичао и Ляояном. Всем также известно, что неприятель потратил массу энергии, времени и денег, чтобы увеличить естественную силу позиции полевыми укреплениями и искусственными препятствиями всякого рода, Мы не решились бы сами приписать такое имеющее важное значение отступление неприятеля заслугам 1-й армии, но маршал Ойяма в своей телеграмме, извещающей об этом отступлении, подчеркивает, что оно повидимому явилось последствием разыгранного нами 13-го августа славного боя и что поэтому он вменяет себе в удовольствие поздравить нас. Такая лестная похвала должна поощрить нас к новым успехам и потому маршал Куроки отдал вчера вечером приказ по армии, чтобы сегодня же, во что бы то ни стало, не взирая на положение неприятеля, занять линию от Тайцзыхе до правого фланга 4-й армии".
С пяти часов утра того же 13-го числа начались действия и против айсядзянских позиций. С самого начала они заняли: Генчжуанцзы, Толунчжай, Ганцуаньпу, высоту 77, Байсязай и высоту 167. Артиллерийский огонь противника не имел успеха, а наша артиллерия удачно обстреливала их пехоту, удерживая ее на местах. Было отлично видно движение густых масс японской пехоты по всему фронту, кроме того, они стали устанавливать батареи на высотах 77 и 167 и у Ганцюаньпу. Еще в 6 часов утра генерал Зарубаев просил генерала Куропаткина вернуть полки, находившиеся на инженерных работах, и усилить его войска присылкой артиллерийских подкреплении. Вследствие этого, к 10 часам вечера к общему резерву у дер. Сифантай прибыло 7 батальонов, и были направлены в 4 часа дня из Сяолинзы три батареи 35-й артил. бригады. Для обеспечения направления на Чилинзы к Шахе был отправлен только что прибывший Бугульминский полк, для связи между Чилинзы и правым флангом ляндянсанской позиций на Вейдягоу был отправлен один казачий полк. К вечеру наступление /346/ японцев приостановилось, но вследствие отхода авангардов Толмачева и Трубецкого обнажился левый фланг авангарда 4-го корпуса, находившегося у Хоуцзытына, который и отошел на главную позицию. Точно также и авангард первого корпуса был отведен от Янувацзы.
Около 12-ти часов дня 13-го августа японцы стали сильно теснить отряды генерала Грекова, полковника Дружинина и генерала Столицы на ляндянсанской позиции и их большие силы сосредоточились между Киминсы и Тасинтунем с намерением атаковать центр позиции, где был расположен 24-й вост.-сиб. стр. полк. Заняв линию от Сесигоу на Тасигоу до Павшугоу, они заняли охватывающее положение и, в виду собравшихся их значительных сил, положение правого фланга ляндянсанской позиции становилось критическим. Но в это время от Сянсанцзы на Чангоу двигался Зарайский пехотный полк с своим командиром полковником Мартыновым, который еще на пути узнав, что положение вещей на правом фланге ляндянсанской позиции опасно, решил атаковать левый фланг японцев. Полк подошел к Павшугоу совершенно незаметно, а две охотничьи команды прошли по горам западнее Павшугоу. Японцы не ожидали такого сюрприза и пробовали загнуть свой фланг, но стремительная атака Зарайцев, огонь охотничьих команд и с позиции, а также и атака двух рот наших стрелков на Тасигоу принудили неприятеля к поспешному отступлению, почти к бегству. Зарайцы преследовали и к 2-м часам дня остановились на высотах севернее Тасигоу и оставались там до конца боя, обстреливая долину Сидахе. Потерпев неудачу против нашего правого фланга, японцы направили свои усилия против центра, где был 24-й вост.-сиб. стр. полк. Здесь против Кофынцзы они сосредоточили около двух дивизий, вследствие чего направленный на поддержку Волховский полк отправил 8 рот к 24-му полку, а 6 на правый фланг.
Сначала японцы атаковали правый фланг 24-го полка, но все их попытки остались без успеха, чему много способствовала удачная стрельба нашей артиллерии, которая сначала развеяла японскую пехоту у Тасинтуна, а потом перенесла огонь западнее этой деревни, где происходила переправа неприятеля в брод и по мосту. Японцы упорствовали и стали собираться против левого фланга 24-го полка, но полил сильный дождь и, под покровом поднявшегося тумана, они опять попробовали возобновить свои атаки, но также безуспешно; тогда они стали отходить на правый берег Сидахе и к 8 часам вечера бой затих на всем этом фронте. Таким образом, 13-го августа 3-й сибирский корпус удержал свои позиции.
В то время, как происходило все вышеописанное на ляндянсанской позиции, войска 10-го армейского корпуса на анпинлинской позиции постепенно отходили на новую позицию к Таампину и к Юдягоу. Отходить приходилось под напором неприятеля, который наседал так, что несколько раз приходилось отбрасывать его штыками. Потери были очень велики, в особенности в офицерах, некоторыми /348/ ротами командовали фельдфебеля, даже унтер-офицеры. В это время генерал Случевский, описывая затруднительное положение его корпуса, в третий раз просил генерала Бильдерлинга о поддержке хотя бы одним полком, но последний считал высказываемые опасения преувеличенными и подкреплений не высылал. Силы общего резерва генерал Бильдерлинг считал и без того недостаточными. В общем все положение 13-го августа не представляло еще для нас ничего опасного. Против группы Зарубаева японцы действовали вяло, ляндянсанская позиция осталась за нами, а отход частей 10-го корпуса не представлял особой опасности, так как Пегоу было еще в наших руках, также и высота 300. И теперь еще генерал Куропаткин продолжает упорствовать в своем решении твердо держаться на занятых позициях и дает следующие указания: "наиболее угрожаемыми являются следующие три направления: первое - в разрез между войсками южного и восточного фронта, приводящее по отношению восточного фронта к атаке и обходу позиции при Кофынцзы, причем, при ударе противника, войска третьего корпуса отрезываются от пути Кофынцза – Вендянгоу - Ляоян; второе - между Тайцзыхе и левым флангом 10-го корпуса - угрожает пути отступления его; третье направление в разрез между 10-м и 3-м сибирскими корпусами на высоту 300 угрожает пути отступления как у Таампина, так и у Сяолинцзы при условии прорыва здесь значительных неприятельских сил. В случае же нашего успеха, для перехода в наступление хотя бы накоротке представляется удобной местность от Кофынцзы к Ляндянсаню и Киминсы". Тут вместе с тем генерал Куропаткин высказывает и опасения за свой левый фланг, так как, указывая генералу Бильдерлингу опасения генерала Случевского и на слабое занятие позиции у Пегоу, он писал: "До сих пор не определилось куда Куроки собирается нанести свой главный удар, но скопление войск у Кофынцзы и появление их из долины Сидахе указывают, что в ударе на правый фланг 3-го сибирского корпуса, быть может, принимает участие и часть армии Нодзу. Необходимо бережливое расходование резервов, пока направление главного удара не будет выяснено. Обращаю также внимание, что с уходом бригады генерала Янжула правый берег Тайцзыхе остался без охраны пехоты. Поэтому на случай, если Куроки перебросит часть своих сил на правый берег Тайцзыхе, прошу иметь /349/ возможность перебросить на правый берег Тайцзыхе хотя один полк пехоты. Нам весьма важно сохранить за собой путь Кофынцзы-Вейдягоу-Ляоян. Примите миры, чтобы мы имели на этом пути, даже и при отходе с позиции у Кофынцзы, достаточный заслон. Опасайтесь ночной атаки со стороны японцев. Повторяю, лучшее против них средство, тревожить, хотя небольшими частями ночью, что необходимо исполнять".
Пока писались эти наставления, положение дел в 10-м корпусе изменилось к худшему. В пять часов дня японцы повели энергичное наступление против Пегоу и стали укреплять высоты на левом фланг Тамбовского полка, туда были направлены подкрепления и генерал Случевский опять настоятельно просил подкреплений в виде третьей пехотной дивизии, которую просил расположить у Кусаоцзына, чтобы противодействовать обходу неприятеля. Наконец, в 8 часов вечера генерал Бильдерлинг посылает два полка 3-й пехотной дивизии, но помощь эта пришла слишком поздно. Уже в 6-м часу дня Тамбовский полк должен был очистить позицию у Пегоу. Тут во время схватки произошло досадное замешательство: орудийная прислуга, передки и зарядные ящики вдруг отошли назад, побросав свои орудия, из которых успели вытащить замки. После этого, впрочем, Тамбовцы еще около двух часов держались на высоте 273, но после натиска врага они вынуждены оставить наконец свою позицию. Потеря Пегоу была очень важна и генерал Куропаткин приказал взять ее во что бы то ни стало обратно, но еще до начала приведения этого в исполнение было получено приказание об отступлении на передовую ляоянскую позицию. Объяснения такому приказанию надо искать в том, что ко времени потери нами Пегоу, высоты 300 и Цегоу пошли сильные дожди, вода в Танхе стала подниматься и броды закрывались, а мост ежеминутно мог быть снесен и угрожал полный разрыв сообщений 3-го и 10-го корпусов с передовой позицией под Ляояном. Весьма естественно, что отход этих корпусов повлек за собой и отход войск западной группы, так что вечером 13-го августа началось уже отступление всего нашего фронта на передовую ляоянскую позицию. /350/
В то самое время, когда в штабе Куропаткина писались приказания об отступлении, он получил от генерала Бильдерлинга донесение: “Генерал Иванов изложил о затруднительном положении 3-го корпуса, в виду полученных им вечером сведений об оставлении 10-м корпусом позиции впереди Пегоу и об отходе к Анпину. По мнению генерала Иванова, его левый фланг теперь совершенно обнажен и с занятием высоты 300, которую удержать будет трудно, ляндянсанская позиция обстреливается продольно горной артиллерией. Иванов просит моего разрешения отойти сегодня ночью, с тем, чтобы до рассвета снять орудия. Днем японцы не дадут отступить без больших потерь. Имея указание вашего высокопревосходительства войскам восточного фронта упорно держаться на занятых позициях, я приказал генералу Иванову обратиться к вам лично по телефону, так как время не позволяет прибегнуть к письменному разрешению. Поступаю так потому, что только ваше высокопревосходительство, как командующий армией, имея свой план и зная обстановку на обоих фронтах, может решить вопрос, продолжать ли, хотя с большими потерями, упорное сопротивление на занятых позициях или теперь же отходить для решительного боя под Ляояном". Генерал Куропаткин положил на этом донесении следующую резолюцию: "Все это, к сожалению, вполне предусмотрено и распоряжения об отходе делались, когда депеша эта обдумывалась".
Итак, неблагоразумное решение генерала Куропаткина вести упорное сопротивление привело к тому, что было обнаружено наступление двух японских дивизий против западной группы наших войск и двух против восточной. Само собой, что такой результат мог бы получиться и с меньшими с нашей стороны затратами и потерями, при этом все-таки направление главного удара не выяснялось и куда были намерены обрушиться японцы, оставалось неизвестным. Мы добыли немного сведений, но слишком дорогой ценою. Чтобы выяснить то, что было выяснено, не надо было переменять первоначальное решение вести бои только /351/ арьергардами и переходить к несоответствующему обстановке решению упорной обороны всеми силами. Все эти бои, ведомые нами, потребовали от войск огромного напряжения и сильно подорвали физические и нравственные силы войск, и можно думать, что все, перенесенное нашими войсками за время описанного трехдневного боя, могло быть скорее подготовкой собственных войск к грядущим поражениям.
Решив ночью 13-го августа отступить с айсядзянской, ляндянсанской и анпинлинской позиций, генерал Куропаткин послал генералу Зарубаеву новое приказание, совершенно противоположное первому, а именно: упорного боя на айсядзянской позиции не принимать, ограничившись только арьергардными боями с целью задержать наступление противника, пока главные силы не отойдут к Шахе северному. 3-му и 10-му корпусам было послано приказание отходить на передовую ляоянскую позицию. Отступление последних двух корпусов началось в 4 часа утра и происходило при самых неблагоприятных условиях. 7 батальонов, один эскадрон и 16 орудий, под начальством генерала Глинского, были отправлены для занятия арьергардной позиции к югу Сяолинцзы, а 4 батальона, под начальством генерала Марданова, заняли позицию к югу от этой деревни на высотах. Артиллерия, еще ночью снятая с прежних позиций, была отправлена к Сяолинцза, до которой она добралась с большим трудом. Вздувшиеся от дождя реки, закрывшиеся броды и невообразимая грязь на и без того плохих дорогах настолько замедляли движение, что, например, отряд генерала Глинского с 3-х часов ночи только к 12 часам дня подошел к Сяолинцза, сделав 8 верст в 8 часов времени. Только к 2-м часам дня этот отряд, наконец, занял назначенную для него позицию. Отсюда проходила единственная дорога через перевал Вантабай, дожди страшно ее испортили, в особенности самый перевал, так что, несмотря на усиленные работы по его исправлению, являлась опасность, что обозы задержатся там, что было бы гибельно для отряда; но, на наше счастье, японцы вели наступление довольно нерешительно и вяло, и только вечером, когда войска 3-го корпуса все перешли на левый берег Танхе, их снаряды стали ложиться у Танхеяна. 3-й армейский корпус отступал под прикрытием 2-х батальонов Волховского полка, 4-х батальонов Зарайского и отряда генерала Грекова, которые /352/ заняли позиции к северо-западу от Кофынцзы, у Павшугоу и Чандяопу. Около Наньятуня и Иннченцзы также была занята арьергардная позиция, на которой стоял 24-й вост.-сиб. стр. полк. Но особенно тяжело было отступление 10-го корпуса: все броды на Танхе сделались недоступными, а ущелье Сыпуйцзы, через которое пролегала дорога к Ляояну, стало от дождя почти непроходимым. 10-й корпус начал отступать с правого фланга, причем 8 батальонов и 24 орудия заняли позицию между Сангомяу и Сундязой и между Киндятунем, Сяпу и Цандяо. Войска генерала Гершельмана должны были идти и, под прикрытием этих позиций, переправляться в брод через Танхе; 12 батальонов должны были перейти по мосту у Кусаоцына, но могли начать движение только после отхода отряда генерала Гершельмана, после чего они должны были занять позицию Киндятунъ - Цандяо. Для обеспечения левого фланга корпуса от обхода на пространстве Пегоу - Тайцзыхе, было выдвинуто 8 батальонов, которые заняли позицию между Кусаоцином и Хеую. Эти батальоны должны были отступить на правый берег Тайцзыхе у Сетунцзы. По исполнении всего этого, войска корпуса должны были занять позицию на левом берегу Танхе между Тапшанем и Наньему. Общий резерв должен был стать в двух верстах к востоку от Вантабая, на дороге от Сундязая в Суйю, и немедленно приступить к разработке находившегося там перевала. Хотя войскам 10-го корпуса на правом берегу Танхе несколько раз приходилось переходить в наступление, чтобы отбрасывать наседавшего врага, тем не менее наступление японцев было довольно нерешительное. Самым трудным для нас делом была переправа через Танхе. Для содействия этой переправе, мы выставили батареи между Киндятунем и Сигоу. Эти батареи помешали неприятельской артиллерии расположиться для обстреливания мест переправы и держали в отдалении японскую пехоту. К 8 часам вечера все переправились и 10-й корпус вышел из непосредственной сферы влияния противника, но торопиться все-таки было надо, так как в тылу еще было трудно проходимое ущелье Сыпуйцзы; но рано утром 15-го августа и это препятствие было пройдено.
В этот день, т. е. 14-го августа, в группе генерала Зарубаева происходило следующее:
1-й сибирский корпус должен был отходить в четырех колоннах: /353/
1-я, в составе 5 батальонов и 30 орудий, должна была двигаться от Гушутуна на Фыцзяпу и ночевать у Дунтая.
2-я колонна, в составе 17 эскадронов и сотен и 6 орудий, у Шенаопу должна была прикрывать правый фланг всего отступления и должна была производить разведки по линии железной дороги на Тайцзы.
3-я колонна, в составе 6 батальонов и 6 орудий, должна была следовать от Шенаопу на Сундзясантайцзы и ночевать у Яоманцюянцзы.
4-я колонна, в составе 5 батальонов, одной сотни, 16 орудий и 8 пулеметов, должна была следовать от Тачжаньпу на Байцзяцзы и ночевать у Даястуни.
4-й корпус, в составе 20 батальонов и 16 орудий, должен был следовать от Айсядзяня по мандаринской дороге и ночевать у Шахе.
2-й корпус, в составе 7 батальонов и 16 орудий, направлялся от Кофынцзы к Чиндятуню и Пендялу.
Все это отступление должно было совершаться под прикрытием трех арьергардов:
1) В составе 7 батальонов, 9 сотен и 24 орудий, под начальством генерала Рутковского.
2) В составе 8 батальонов, 6 сотен и 16 орудий, под начальством генерала Коссовича.
3) В составе 4 батальонов и 8 орудий от 2-го сибирского корпуса и боковой отряд в составе двух батальонов и 6 сотен, под начальством генерала Толмачева.
По предположению, все эти арьергарды, получившие приказания задерживать наступление противника, чтобы дать своим главным силам время достичь назначенных им мест, должны были к вечеру 14-го августа быть на линии Байцзяцзы – Багуагоу – Синпу - Чилинза. Отступление должно было начаться в 6 часов утра.
Само собой разумеется, что успех этого отступления находился в прямой зависимости от его обдуманности, оно требовало тщательного расчета движения, которое должно было быть выровнено, и каждая колонна, соразмеряя свои действия с другими, должна была быть постоянно осведомлена о том, в каком положении находятся дела у соседей. Как мы увидим ниже, ничего подобного сделано не было.
Первая колонна 1-го корпуса, задержанная размокшей от дождя дорогой, не могла подойти к переправе у Гуншутуня раньше 11 часов утра, почему генерал Штакельберг решил начать отступление не в 6 часов утра, как было предположено, а в 11 часов дня, а тогда и генерал Зарубаев отсрочил отступление своего корпуса до 12 часов дня. Арьергарды означенных корпусов, ввиду данных им задач, вынуждены были начать свое отступление только в 3 часа дня. Очевидно, что 2-й корпус не был поставлен обо всем этом в известность и торопился начать отступление, его арьергард, в составе 3 батальонов при 8 орудиях, остановился на позиции между Хвалинцзы и Удяю, в 8 верстах назад от оставшихся на прежних местах других арьергардов, и обнажил таким образом /354/ левый фланг арьергарда 4-го корпуса, чем и не преминули воспользоваться японцы. К 12-ти часам дня передовые их части показались у Хвандяу и их 4 орудия стали обстреливать нашу батарею у Синпу, а к 3-м часам дня, времени, когда должен был начать свое отступление арьергард 1-го корпуса, успели сосредоточить тут целую дивизию с артиллерией. Таким образом получилось, что японцы врезались клином между левым флангом 4-го корпуса и правым 2-го, угрожая при этом тылу 4-го корпуса. Отступление 1-го и 4-го корпусов было чрезвычайно тяжело: пехота, которая сама завязала в раскисшем грунте дороги, принуждена была еще тащить свои орудия, причем, несмотря на то, что снаряды, для облегчения лошадей, тащились на руках, приходилось впрягать лишние уносы, и все-таки передки и зарядные ящики засасывались в липкой грязи дорог. Японцы наступали довольно нерешительно против фронта 1-го и 4-го корпусов и против 3-го и 10-го, но в разрез между правым флангом 2-го корпуса и на левый фланг 4-го они наступали очень энергично. Особенно сильно напирали они в направлении от Кофынцзы на Вейдягоу.
К ночи 14-го августа войска манджурской армии расположились так:
10-й корпус:
1) Отряд генерала Гершельмана на левом берегу Танхе между Киндятусягоу и Таншенем.
2) Отряд генерала Васильева, 8 батальонов, 56 орудий и две сотни, на участке от Киндятусягоу до Тайцзыхе у устья Танхе.
3) Общий резерв, под начальством генерала Грекова: 4 батальона и 16 орудий у Сую и 4 батальона и 6 сотен у Сетунцзы.
4) Два полка и 32 орудия были направлены на Синпу и Кавлицуны.
3-й Сибирский корпус и части 17-го: /355/
а) Отряды генералов Грекова и Столицы и полковников Дружинина и Мартынова, в общем составе 8 батальонов, 14 сотен и 8 орудий, расположились в окрестностях Вейдягоу.
б) Шесть батальонов были на работах в Вантабае.
в) Шесть рот у Сендягоу.
г) Четыре батальона у Сыченцзы.
д) Четыре батальона и 40 орудий у Хинхванцана.
е) 56 орудий на позиции у Яучи.
Все эти войска прикрывались арьергардами: полковника Лечицкого 3 батальона у Шиченцзы, генерала Глинского в составе 5 батальонов, одного эскадрона и 8 орудий, южнее Сяолинцзы, и генерала Марданова, в составе 4 батальонов, к востоку от Сяолинцзы.
Связью между войсками 4-го корпуса и 3-м корпусом служили 3 сотни и одна охотничья команда под начальством подполковника Посохова.
Западная группа:
1) 1-й сибирский корпус на Шахе; к западу от железной дороги, конница у Даянципу и 4 батальона и 8 орудий в правом боковом отряде под начальством полковника Бачинского, между Эртайцзы и Фыцзяпу, арьергард генерала Рутковского, 4 батальона, 3 сотни и 16 орудий, у Еайснцзы.
2) 4-й сибирский корпус у Шахе, арьергард его под начальством генерала Коссовича, в составе 6 батальонов и сотен и 16 орудий, у Байгуагоу. Конный отряд под начальством генерала Самсонова, в составе 15 сотен и 6 орудий, у Тутаыцзы.
3) 2-й сибирский корпус у Чипдятуна и Пандялу, имея в арьергарде 3 батальона и 8 орудий, и боковой отряд под общим начальством генерала Толмачева у Синпу и Сяниицзы.
С утра 15-го августа японцы перешли в наступление по всему фронту.
Еще 14-го августа генерал Штакельберг, в виду трудности похода и утомления людей, просил генерала Зарубаева исходатайствовать у командующего армией дать войскам на 15-е число дневку. Вследствие этого генерал Зарубаев решил оставаться на своих местах и уходить на передовую ляоянскую позицию только лишь в случае наступления значительных сил противника. Таким образом, и арьергарды вынуждены были оставаться на своих местах, пока главные силы не вытянутся. Когда состоялось такое решение, то во 2-м корпусе произошло следующее: командир 2-го корпуса генерал Засулич получил от своей кавалерии в ночь на 15-е число известие, что в близком расстоянии находится около дивизии японской пехоты, почему он, считая свое положение опасным, приказал своему арьергарду у Синпу и боковому отряду у Сянинцзы ночью же отойти: первому на позицию у Деквитапа, а боковому отряду к Пандялу. Утром же 15-го августа, получив известие, что неприятель занял Худямяоцзы и что значительные силы его наступают с юга долиною р. Шахе, он отвел спешно главные свои силы на укрепленную позицию к Иншауюаню. Как только наши охотники заняли гребень /356/ высот к востоку от Пандялу, японцы открыли артиллерийский огонь со стороны Худямяоцзы. Здесь, по-видимому, генерал Засулич выказал столько же неуместной осмотрительности, сколько и на Ялу под Тюренченом выказал неуместной неосмотрительности. Но там он действовал самостоятельно, здесь же должен был сообразовать свои действия с другими, и если он, вследствие недостатка общего руководства, не был осведомлен о происходившем у соседей, то, как корпусный командир, настолько должен был понимать свою роль и знать общее положение, чтобы действовать не в смысле вреда, а в смысле пользы общему делу. Отход его корпуса не только обнажил левый фланг арьергарда 4-го корпуса, но также и левый фланг, и тыл главных сил его, находившихся еще у станции Шахе.
4-й корпус в своих действиях был неразрывно связан с первым корпусом. Обозы этого последнего, вследствие затруднений движения по невообразимо грязным дорогам, только утром 15-го августа стали подходить к р. Шахе, причем растянулись на 7 верст. Это вызвало задержку главных сил, которые должны были пропустить эти обозы, и арьергардам 1-го и 4-го корпусов пришлось принять бой при самых невыгодных условиях.
На рассвете 15-го августа японцы оттеснили аванпосты арьергардов 1-го и 4-го корпусов и через короткое время уже открыли артиллерийский огонь. Арьергард 4-го корпуса занял позицию к северу от Байгуагoy, а 1-го - на высоте 385 к востоку от Байцзяцзы. Две из колонн 1-го корпуса тронулись дальше, а главные силы 4-го корпуса продолжали оставаться у Шахе. Арьергард 4-го корпуса, под начальством генерала Коссовича, был атакован с фронта с охватом левого фланга, что было совершенно возможно с уходом корпуса Засулича. Тогда генерал Коссович занимает позицию на своем левом фланге между Мынсюяпу и Байгуагоу - фронтом на восток. Около 8-ми часов утра арьергард 4-го корпуса получает подкрепления: конницей генерала Самсонова, которая прибыла в Саншуанцзы, и Томским полком, занявшим позицию в тылу у Тунчжи. Эти подкрепления были высланы генералом Кондратовичем, начальником арьергарда 1-го корпуса, который /357/ дошел уже до р. Шахе. Однако обозы его арьергарда двигались очень медленно, застревая в пути. Это обстоятельство заставило генерала Зарубаева решиться на упорную оборону Байцзяцзы и Байгуагоу. В резерве нашей боевой линии, у Тутайцзы на позиции было 12 батальонов и две батареи 4-го корпуса, да еще 6 батальонов 1-го корпуса.
Генерал Зарубаев, очевидно, не осведомленный генералом Засуличем об его отступлении, в 8 часов утра посылает в Пандялу приказание Засуличу: "Необходимо главными силами 4-го корпуса держаться в Пандялу, так как главные силы 4-го корпуса у Шахе, а 1-й корпус отойти не может". Посланный с этим приказанием нашел Пандялу уже занятым японцами, отсюда они почти в тыл нашей позиции открыли орудийный огонь, затем еще две неприятельских батареи открыли сильный огонь с высот севернее Чандяопу, а их пехота стала наступать по линии железной дороги и от Савандяя в обход левого фланга генерала Коссовича. Положение последнего становилось критическим, и он хотел уже отступать, когда получил приказание держаться во что бы то ни стало. В это время две наши батареи выехали на позицию между Тунши и Янцзашуаном и открыли огонь по неприятельской артиллерии, которая должна была замолчать, и по пехоте, которая тоже приостановилась. В 11 часов дня японцы заняли деревню Таира и пытались продвинуться вперед, но всякий раз были отбрасываемы огнем наших стрелков, занимавших Янцзачжуань.
B правом боковом отряде дело кончилось неблагополучно, отряд этот с раннего утра стал отходить к Эртайцзы, но завяз на топкой дороге; и был атакован, но огонь нашей батареи, находившейся у Эртайцзы, отбросил неприятеля. При дальнейшем отступлении эта батарея попала в невылазную грязь и завязла, вытащить ее не было никакой возможности, а японцы наседали с обеих сторон, несколько контратак нашей пехоты не помогли делу и батарею пришлось бросить, она попала в руки врага. По этому поводу генерал Штакельберг доносил генералу Куропаткину: "Не нахожу слов выразить мое беспредельное горе ввиду новой тяжелой потери, понесенной 1-м сибирским корпусом, как утратой одной батареи. Потеря батареи, это какой-то рок надо мною. По долгу /358/ службы, по совести считаю себя не в праве винить кого-либо в потерe батареи. Стихия пересилила человеческие усилия".
На реляции об этом генерала Зарубаева командующий армией положил резолюцию: "Состояние дорог не было оценено. Обозы надо было отправить ранее, а артиллерии в топкие места не посылать".
Пока происходило все вышеописанное в группе войск генерала Зарубаева, как мы уже упоминали, генерал Засулич, отойдя к Интоуюаню, занял там позицию, фронтом к деревне Лихею и Чандяпуцзы, японцы открыли со стороны Лихею артиллерийский огонь, но в наступление не переходили. Тем не менее, генерал Засулич нашел положение своих войск опасным и без разрешения генерала Зарубаева, в половине десятого часа утра, стал отходить на передовую ляоянскую позицию. В это же время ему послано было генералом Зарубаевым приказаниe: держаться у Интоуюаня во что бы то ни стало. Но в это время главные силы 1-го корпуса подошли к Синванчжуаню и Даяотуну, арьергард миновал Яомоцзяюцзы; положение арьергарда генерала Коссовича было очень тяжелое, и генерал Зарубаев нашел возможным отдать приказание всем отходить на передовую ляоянскую позицию. Конница генерала Самсонова должна была прикрывать все это отступление.
В то время, когда происходило описанное в западной группе, в группе генерала Бильдерлинга шел ряд упорных арьергардных боев. Надо помнить, что ночью на 14-е августа, 3-й и 10-й корпуса получили приказание отходить на передовую ляоянскую позицию. 15-го августа, арьергард 3-го корпуса был расположен на левом берегу Танхе, от Сыченцзы до Сырицзы на протяжении около 20 верст и прикрывал отход тяжестей через горы, но так как последним приходилось проходить через испорченный дождем перевал Вантабай и движение происходило очень медленно, то и задача арьергардов становилась очень трудной и важной. Указывая на важность этих арьергардных позиций, генерал Куропаткин /359/ писал генералу Случевскому: "Из арьергардных позиций 3-го сибирского корпуса придаю особое значение арьергардной позиции между Чинертунем и Сяолинцзы, а для войск 10-го корпуса - позиции у Сыпуйцзы и Суйю, эту последнюю позицию, по моему мнению, необходимо стараться удерживать даже при отходе войск 3-го и 10-го корпусов на позициях Сяпу-Кудяцзы". Арьергарду генерала Гершельмана было приказано держаться на своих позициях до тех пор, пока весь 3-й корпус не будет уже за перевалом.
В два часа дня японцы повели наступление против 3-го и 10-го корпусов по двум направлениям, на Сяндязай, Чинертунь и Вантабай. В 5 часов, они, расположив свои батареи у Сунтязая и Таампина, открыли сильный огонь по позиции между Сангомяо и Сундязай, занятой Брянским полком. Находившаяся там наша батарея скоро вынуждена была замолчать, и тогда весь огонь японских орудий направлен был на позицию Брянского полка, который, понеся большие потери, стал отходить, что вынудило генерала Гершельмана отвести весь отряд на хребет 243, а японцы заняли высоты левого берега Танхе, по направлению на Цандяо. Около 10-ти часов утра японцы стали наступать и на правый фланг арьергарда генерала Глинского, расположенного к югу от Сяолинцзы, они заняли Танхеян и направились частью на Вацзыгоу, а частью на дальний обход правого фланга от Кофынцзы на Чандяпу и Сянсацзы. Положение становилось критическим, но, к счастью, в это время обозы благополучно прошли перевал и арьергардам приказано было, не ввязываясь в упорный бой, начать последовательное отступление. В это время на высотах к северу от Вейдягоу, на позиции стоял Зарайский полк и 8 конных орудий. Хотя задуманный японцами обход и не удался, мы все-таки вынуждены были начать отступление на укреплявшуюся позицию у Мындяфаня.
Утром 15-го же августа было замечено скопление большого числа лодок на Танхе у Сакана и обнаружены два японских батальона на правом берегу Тайцзыхе. В это время там у Семаю стояла наша 3-я пехотная дивизия и один полк ее был отправлен на позицию у Сыквантуня. Общая группировка сил противника указывала, что они, вероятно, хорошо осведомленные о нашем растянутом расположении, решились прорваться против центра на фронте Шоушанпу-Цофантунь. В /360/ этом случае отход генерала Засулича является не соответствующим, и генерал Куропаткин с особым офицером послал генералу Засуличу следующие указания: "2-му корпусу остановиться, где его застанет посланный. Если под давлением противника придется отходить, то исполнить отход медленно, шаг за шагом. Крайним пределом отступления назначается линия Падяканцзы - Нанбаличжуан, где войскам 2-го корпуса остаться до последнего и умереть, если корпус не успеет отойти и 3-й и 10-й корпуса не займут передовых позиций на линии Сяпу - Мындяфан. Генералу Засуличу держать крепкую связь с соседними корпусами".
Мы уже упоминали, что арьергард Мартынова вынужден был отступить с позиции у Вейдягоу и отход этот легко мог повлечь за собой опасные последствия. Дело в том, что в этот момент обозы 3-го корпуса еще не
прошли перевал Вантабай, и последний, таким образом, был закрыт для войск 3-го корпуса и они не могли скоро занять назначенный им участок позиции. 2-й корпус легко мог не выдержать напора врага, а отходивший арьергард Мартынова был слишком слаб, чтобы удержать позицию у Мындяфаня и Кудяцзы, и японцы легко могли прорваться, что было бы равносильно потере всей передовой ляоянской позиции. В таких обстоятельствах Мартынову было послано приказание держаться во что бы то ни стало, и к Вейдягоу было послано 8 батальонов и 14 орудий. Это вместе с арьергардом Мартынова составило отряд силою в 14 батальонов, 14 сотен и 24 орудия, который первоначально поступал под начальство генерала Столицы, а потом генерала Добржинского. Последнему через командира Моршанского полка было дано знать, что он должен прибыть лично в Цофантунь и принять командование от генерала Столицы. Задачу, возложенную на отряд, и обстановку генерал Добржинский должен был получить от генерала Столицы. Наконец, около 2-х часов дня перевал Вантабай очистился от обозов и генерал Куропаткин послал генералу Случевскому новое приказание: ”Как ныне выяснилось, противник направляет значительные силы как армии Куроки, так и из армии Нодзу против центра нашего расположения, в направлении на линию Чилинзы - Бейдягоу. Войска южного фронта отходят от Шахе к передовым позициям у Ляояна, /361/ причем 2-й корпус не был в состоянии удержаться на позиции восточнее Интауюаня. Таким образом, расположение 10-го армейского корпуса ныне представляется слишком выдвинутым, без надобности в том, и лишенным возможности оказать содействие отражению атаки противника. Ввиду изложенного, прошу вас сегодня же отвести корпус на назначенные ему ранее позиции на линии Сяпу-Яучи, удерживая по возможности лишь позиции у Сыпуйцзы. 3-му корпусу приказано также отойти на позиции Мындяфанъ-Кудяцза".
В это время генерал Столица, получив приказание принять до прибытия генерала Добржинского войска вверенного ему отряда, прибыл к арьергарду полковника Мартынова и остановил его. После этого он расположил войска следующим образом: между Цофантунем и Кудяцзы стал Бугульминский полк фронтом на запад, за левым флангом его находился один батальон Зарайского полка, а у Цофантуня два батальона 10-го в.-сиб. стр. полка и один батальон 12-го такого же полка. Таким образом, опасное место нашего центра было хорошо обеспечено. Тем временем и войска 3-го Сибирского корпуса, после опасного и трудного отступления, около 7 часов вечера, находились за Ваптабайским перевалом и в это время получили приказание генерала Куропаткина идти на передовую ляоянскую позицию, и такое же приказание, только около 10 часов вечера, получил и 10-й армейский корпус.
В западной группе войск дело происходило так: около часу дня войска 4-го сибирского корпуса стали отходить к Ляояну под прикрытием конницы генерала Самсонова, для обеспечения частей, отступавших к Шоушанпу, был выслан отряд в 8 батальонов и 16 орудий. К 9 часам вечера и 1-й сибирский корпус расположился в районе Байцзялаогу-Синьлитунь, а 4-й сибирский корпус утром 16-го августа стал у Далинцзы на левом берегу Тайцзыхе. Во втором корпусе все время шла перестрелка с японцами, которые, впрочем, в наступление не переходили, а, расположившись на линии Люхею-Фынсуйгоу, остановились в долине Шахе. Главные силы корпуса отошли к Тассы, а ночью были оставлены и позиции у Интоуюаня. Таким образом все корпуса маньчжурской армии, после невероятно трудного и тяжелого отступления, вышли на передовую ляоянскую позицию, и в течение целого дня 16-го числа устраивались на новых местах. Впрочем, в этот день передовая ляоянская позиция была занята нами еще не окончательно, /362/ так как не все еще части успели придти туда. 1-й сибирский корпус собирался в окрестностях деревень Гудяцзы - Маетунь – Синлитунь -Канцзятунь, левый фланг его прикрывался конницей генерала Мищенко, которая содержала сторожевое охранение и производила разведки к стороне неприятеля. 4-й сибирский корпус сосредоточился в окрестностях Далинцзы. 3-й сибирский корпус должен был расположиться на позиции к северу от Гудяцзы до дороги Сычаню-Мындяфань. Отряд генерала Добржинского все 16-е число простоял на Цофантунской позиции. 8 батальонов, две сотни и 32 орудия 10-го корпуса были расположены на позиции у Сытуйцзы и такой же силы отряд находился на передовой ляоянской позиции на пространстве от высоты 148 до Сяпу, 7 батальонов у Сяпу и 8 батальонов у Эмицвана. Еще 14-го явились у генерала Куропаткина предположения о возможности перенесения японцами операций на правый берег Тайцзыхе и туда предположено было сосредоточить 17-й армейский корпус, который, 16-го августа, в составе 18 батальонов, 17 эскадронов и сотен и 60 орудий был на правом берегу реки и занимал позиции от Санванцзы до Цофангоу фронтом к реке и у Сыквантуня - фронтом на восток; кавалерия находилась у Сыквантуня и Сахутуня.
В два часа утра 16-го августа японцы заняли высоты к югу от Вантабая и около 8-ми часов потеснили один наш полк, находившийся к северу от этого пункта, и хотя наше расположение здесь было довольно слабо и легко могло быть прорвано, так как 10-й корпус не занял еще позиции, высота 148 - Сяпу, но японцы приостановились и дальше не пошли. Одновременно с этим они начали наступление в направлении от Вейдягоу на Шихуйцзы и к полудню заняли высоту около Кудяцзы и Мыньдяфаня. Здесь они остановились и ограничились одной канонадой, продолжавшейся до 7 часов вечера. Болee активный характер имели действия японцев против 2-го /363/ сибирского корпуса, арьергард которого находился в районе Интоуюань-Циудягоу. Наступление неприятеля вынудило этот арьергард отойти к Синьлитуню и Тауертуню. Против 1-го корпуса противник ограничился только одним передвижением перед ним своих войск, не переходя ни к каким активным действиям. В общем, действия японцев 16-го августа сводились к усиленной рекогносцировке позиций 2-го и 3-го корпусов.
К 17-му августа группировка японских войск выяснилась. Большое скопление их войск было замечено на правом берегу Шахе, где у Хенючжана строились укрепления, большое скопление войск было на Бинмантунь-Ванертунь, на запад от железной дороги находилось сильное сторожевое охранение. Так же много их войск находилось в пространстве Шухуйсцзы, Кудяцзы, Вейдягоу, на левом берегу Тайцзыхе, причем они заняли деревню Сакань, находившуюся уже на правом берегу реки. Такая группировка сил противника указывала на то, что неприятель намеревается атаковать наш правый фланг с фронта и охватить его справа, затем прорвать наше расположение /364/ в центре и охватить наш левый фланг на правом берегу Тайцзыхе.
Теперь закончился первый акт ляоянской драмы, мы проиграли наше первое расположение и отошли не более как на полперехода к самому Ляояну. Японцам осталось теперь преодолеть только два препятствия: передовую ляоянскую позицию и укрепленный район самого города. В действиях наших войск за только что минувший период времени обнаружились два крупных недостатка: это странность поведения сторожевого охранения, которое сейчас же начинало отходить, как только начиналось наступление противника, считая свою задачу с этого момента как будто законченной, и непонимание роли арьергардов; в большинстве случаев, последние, не понимая значения рекогносцировочного боя, не развивали его и слишком рано отходили на свои главные позиции. Допускать такой образ действий арьергардов было со стороны корпусных командиров большой ошибкой, ибо, таким образом, они лишали себя всякой возможности получать какие-либо сведения о силах и направлении противника и обрекали себя на действия как бы с закрытыми глазами.
17-го августа отошедшие на передовую ляоянскую линию войска наши, согласно данной диспозиции, расположились следующим образом: /365/
1) 1-й сибирский корпус в составe 24-х батальонов, 64-х пеших, 6 горных пушек и 8 пулеметов, 10-ти эскадронов и сотен и одного саперного батальона занял позицию на высотах левее линии Маетунь-Дацзыинь-Сяоянцзы -Синлитунь, корпус этот должен был вместе с тем наблюдать пространство от Сяндяцзы до Тассы и поддерживать связь с 3-м сибирским корпусом. Вся эта позиция была разделена на два участка: правый от Гудяцзы до дороги из Сяоянцзы в Шоушанпу, артиллерия стояла укрыто в седловине к северу от Шоушанпу, тут же остановился и частный резерв этого участка в составе 3-х батальонов, в боевой же линии на позиции находилось 9 батальонов и 24 орудия. Левый участок простирался от дороги Сяосанцзы-Шоушанпу до дороги Сяоянцзы-Синлитунь, тут в боевой линии было 6 батальонов и 24 пушки, которые стояли также укрыто у деревни Фандзятунь. Частного резерва здесь не было, а в общем резерве к востоку от Шоушанпу находилось 9 батальонов и 14 орудий. Позиции 1-го корпуса были хорошо укреплены окопами, проволочными заграждениями и волчьими ямами, кроме того, все деревни были приведены в оборонительное положение и на дороге от Синлитуня были заложены фугасы.
2) 3-й сибирский корпус в составе 30 батальонов, 64 полевых и 8 конно-горных орудий, 6 сотен и одного саперного батальона занимал так называемую Цофантунскую позицию, простиравшуюся от высот западнее этой деревни до дороги Сычаню - Мындяфань. Эта позиция разделялась на три боевых участка:
Первый обнимал высоты к западу и к югу от Цофантуня до дороги Цофантунь-Вейдягоу и Сычаню-Мындяфань, тут находилось 6 батальонов и 16 орудий, которые стояли укрыто на задних скатах хребтов. В одной версте к северу от Кудяцза выделялась скалистая высота, которая /366/ была занята нами как передовая позиция. Там находился один батальон. Левый участок позиции обнимал собою высоты от дороги Цофантунь- Вейдягоу до дороги Сычаню-Мындяфань и доходил до западных склонов высоты 148. Третий участок был собственно артиллерийский, он в свою очередь подразделялся на два участка - на правом находилось 32 орудия, расположившихся к северу от Цофантуня, эти пушки назначались для обстреливания пространства между первым и третьим корпусами, сравнительно слабо занятого войсками. На левом артиллерийском участке было также 32 пушки, которые стояли к югу от Сычаню. Все орудия были хорошо укрыты и хорошо маскированы. Связь между первым и третьим корпусами поддерживалась 8-ю эскадронами, находившимися у Нанбаличжуана, и 6-ю сотнями, стоявшими неподалеку от Цофантуня.
3) 10-й армейский корпус, в составе 32-х батальонов, 106 полевых и 8 горных орудий, 12 мортир, 6 сотен и одного саперного батальона, занимал пространство от дороги Сычаню-Мындяфань до Сяпу. Эта позиция, подобно предыдущим, также разделялась на участки. Правый был занят 8-ю батальонами и простирался на высотах от массива 148 до этапной дороги и левый, занятый также 8-ю батальонами, обнимал собою пространство от этапной дороги до Сяпу и Яучи. Артиллерия была расположена между Сяпу и Яучи, и у Сяпу, где было 32 пушки, 32 орудия были расположены у Кавлицуня, а 12 мортир стояли в седловине на дороге между Кавлицупом и Яучи.
Общий корпусный резерв 10-го армейского корпуса был расположен в двух группах: 8 батальонов и 24 орудия у Яучи и 8 батальонов у Сычаню.
Все эти перечисленные части составляли боевую линию манджурской армии, в главном же армейском резерве находилось 38 батальонов, 70 орудий, 27 сотен и два саперных батальона. Этот резерв был разделен на три части и располагался: 16 батальонов, 32 орудия, две сотни и один саперный батальон между Ситундявайцзы и Сидятунем, 4 батальона, впрочем, были отделены для занятия позиции у Падяканцзы между первым и третьим корпусами; 22 батальона, 32 орудия, 6 сотен и один саперный батальон у Далинцзы; 19 сотен и 6 орудий у Яицзаинцзы; в самом городе Ляояне находилось 9 батальонов, две сотни и /367/ 32 орудия старого образца. Кроме того, еще в дальнем армейском резерве у Шахе северного было 8 батальонов, 16 орудий и одна сотня под начальством генерала Орлова.
Для охраны правого фланга армии было назначено: 21 сотня, 16 орудий и два батальона под начальством генерала Мищенко, который перешел к Улунтаю, где вошел в связь с одним батальоном, 14-ю сотнями и 12-ю орудиями, находившимися под начальством генерала Грекова, составлявшего дальнюю охрану правого фланга всего армейского расположения. Для охраны левого фланга был назначен 17-й армейский корпус генерала Бильдерлинга, который должен был защищать правый берег Тайцзыхе и поддерживать связь с нашим отрядом, находившимся в Бенсиху.
Утром 17-го августа в войсках генерала Бильдерлинга было 18 батальонов, 74 орудия, 13 эскадронов и сотен и один саперный батальон. Из числа этих сил два батальона и 8 пушек стояли на позиции у Сыквантуна и 4 батальона и 24 орудия на позиции у Сявагоцзы.
День 17-го августа начался с атаки японцами позиции 3-го сибирского корпуса. Они атаковали нашу охотничью команду, расположенную поблизости от высоты, где была наша передовая позиция. Атака была так стремительна и неожиданна, что охотники, потеряв своего командира и 42 стрелка, вынуждены были отойти на главную позицию у Цофантуня. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что эта японская атака была произведена двумя японскими эскадронами. После этого, около 6-ти часов утра, один неприятельский батальон атаковал нашу передовую позицию, занятую также одним нашим батальоном, но атака была отбита; тогда японцы вторично атаковали передовую позицию, но также неудачно, и только после сильнейшего артиллерийского огня, нанесшего нам громадные потери, овладели наконец этой передовой позицией, но удержаться на ней все-таки не могли, вследствие страшной силы нашего огня. Вслед за произведенными атаками, они стали обстреливать сильным огнем своих орудий весь правый участок позиции. Здесь имел место следующий эпизод: когда сбитый с передовой позиции батальон стал отходить, то для прикрытия его отступления 3-я батарея 6-й вост.-сиб. стр. арт. бригады по собственной инициативе покинула свое укрытое расположение и вынеслась вперед, где и снялась с передков на совершенно открытой местности очень близко от неприятеля; но долго не могла она стрелять, почти мгновенно был убит командир батареи полковник Покотилло и половина прислуги была выведена из строя. В это время 4-я батарея той же бригады, стоявшая укрыто на позиции у Цофантуня, подверглась атаке неприятельской пехоты, которая, впрочем, была немедленно отбита. Японцы двигались по долине Шухуйецзы - Уйдягоу с явным намерением обойти правый фланг цофантунской позиции. Японская артиллерия располагалась к югу от Мындяфана, около Шухуйецзы - Уйдягоу и к востоку от Сядяцзы и правый участок обстреливался таким сильнейшим артиллерийским огнем как с фронта, так и с обоих флангов, что положение защитников его было крайне тяжелое. Успеху обхода японцев много мешали батареи правого артиллерийского участка, который, усиленно обстреливая подступы, не давал противнику возможности продвинуться вперед. Это энергичное наступление японцев на правый фланг цофантунской позиции вынудило нас сразу же расходовать резервы. К 9-ти часам утра 17-го августа на правом фланге на позиции находилось у Цофантуня 11 батальонов и 8 орудий, а на позиции у Падякинцзы 8 батальонов и 55 орудий. На левом боевом участке шел только артиллерийский бой, и довольно для нас удачный, наши орудия вначале заставили даже замолчать японскую артиллерию, стрелявшую от Мындяфана. Тем не менее огонь артиллерии противника к 11-ти часам дня по левому участку достиг невероятного по силе напряжения и в это же время стали приближаться его пехотные части. К этому моменту боя боевая линия была усилена, правый участок 12-ю батальонами и левый 8-ю, так /369/ что в частном резерве правого участка оставался только один батальон, а левого - три. В общем резерве уже ничего не было и таковой составился из трех батальонов 2-го корпуса и 10-го армейского корпуса, который почти совсем не был атакован. Неприятель в течение всего времени боя вел наступление уступами с левого фланга и несколько раз очень близко подходил к позициям 11-го и 12-го полков, но всякий раз был отбиваем огнем, неся страшные потери. До полудня японцы продвинуться вперед не могли и все их усилия оставались бесплодными. Единственным их успехом в этот день было только взятие нашей передовой позиции, но и там, как уже было сказано, они удержаться не могли.
В 1-м сибирском корпусе в это время происходило следующее: как только неприятель открыл артиллерийскую канонаду, генерал Штакельберг донес Куропаткину: "Чем больше я знакомлюсь с позицией вверенного мне корпуса, тем более убеждаюсь в том, что упорно обороняться невозможно, лишь в случае, если ваше в.-превосходительство найдете возможным усилить меня еще одной дивизией. Ходатайство свое основываю на том, что для упорной обороны необходим сильный резерв, коего у меня нет, так как те 9 батальонов, которые находятся в настоящее время в общем резерве, слишком недостаточны, фронт позиции растянут; на полк приходится более полторы версты по фронту, частные резервы слабы; в бригаде генерала Кондратовича две роты в частном резерве; сторожевой наряд корпуса, ввиду близости противника, очень тяжел; фланговое положение корпуса таково, что позволяет противнику атаковать его с трех сторон. Поэтому, если ваше высокопревосходительство не изменили своего решения упорно оборонять эту позицию, то, для усиления войск первой линии и для составления более сильного резерва, убедительно прошу направить в мое распоряжение еще одну дивизию и в крайнем случае одну бригаду". /370/
В ответ на эту просьбу о поддержке генерал Куропаткин отвечал: "В 3-м корпусе идет бой; приходится поддержать его войска своими резервами, поэтому не признаю возможным послать сегодня что-либо в подкрепление 1-му корпусу, пока не кончится бой в 3-м корпусе. Надеюсь, что вы удержитесь собственными силами. Прикажите доносить каждый час. До сих пор до 9 часов утра не имею ни одного донесения о бое у вас. Очень прошу с ваших позиций левого фланга у Синлитуна оказать возможное содействие генералу Иванову, в случае, если противник спустится в обход правого фланга генерала Иванова в долину реки Тасы. Равняйтесь по генералу Иванову, по третьему корпусу. Если бы генерал Иванов не удержался на своих позициях, хотя я вполне надеюсь, что он удержится, и стал бы отходить на главную позицию, то вам придется отойти на главную позицию. При этом займите фронт между фортами 4-м и 5-м и прилегающими к ним с флангов редутами".
Японские батареи, действовавшие против 1-го корпуса, были расположены у Хенпючжуана, Тутайцзы и около нее. Пехота же их сосредоточивалась к югу от Синьлитуня. Около 10-ти часов утра они повели наступление против центра позиции и одновременно обнаружили стремление обойти левый фланг корпуса. Генерал Штакельберг, послав на усиление своего левого фланга два батальона, вновь просил Куропаткина о подкреплении. Вслед за сим было обнаружено движение японской пехоты от Шахе к Сяоянсы и отсюда на Дафуцзы и Попуцзы, где они сосредоточили до дивизии пехоты с артиллерией; японская же батарея, развернувшись у Ванертуня, стала фланкировать высоту 99. К 10 часам утра японцы подошли совсем близко к позиции у Фанцзятуня и заняли Сяоянсы, откуда завязали перестрелку с маетунской позицией. Намерение противника обойти правый фланг позиции 1-го корпуса было очевидно, и кроме /371/ того, все поступавшие оттуда донесения подтверждали это. Наши кавалерийские части, подойдя к Шуншуяню, нашли деревни Улунтай, Байцзяогао и Шуйцюянь занятыми неприятельскими частями, которые не могли быть ничем иным, как передовыми отрядами наступавшего с этой стороны противника. Около 12 часов дня бой принял очень энергичный характер: наша артиллерия понесла большие потери, почти все офицеры выбыли из строя. Одна японская колонна подошла на версту от Маетуня, другая направлялась в Гудяцзы, в тыл правому флангу 1-го корпуса.
В таких обстоятельствах генерал Куропаткин выслал подкрепление 7 батальонов с 12-ю орудиями, которые и направил вдоль линии железной дороги для угрозы левому флангу неприятеля, а в Нанбаличжуан было направлено 4 батальона и 12 орудий. Дело вообще складывалось так, что можно было предполагать, что японцы поставили себе задачей прорвать наше расположение между 1-м и 3-м корпусами и одновременно атаковать 1-й корпус со всех сторон. В 17-м корпусе, на правом берегу Тайцзыхе, было все спокойно и против 10-го корпуса противник в этот день также никаких активных действий не предпринимала. От наших лазутчиков получались сведения о движении японцев на восток к переправам через Тайцзыхе и об уходе их войск перед фронтом 10-го корпуса. В 1-м же корпусе шел ожесточенный бой, который, впрочем, около двух часов дня несколько затих. В три часа дня бой в 3-м корпусе разгорался с новой силой.
Теперь, казалось, назревал момент, когда талантливый /372/ полководец, имея прежде всего ввиду поражение врага, мог воспользоваться ослаблением неприятеля впереди фронта 10-го корпуса и, собрав возможно большие силы, ринуться с ними в разрез между увлеченными жарким боем четвертой и второй японскими армиями и стягивающейся к переправе через Тайцзыхе 1-й армией, разорвать таким образом их расположение и разбить их по частям. Надо еще при этом прибавить, что японцы, дравшиеся против 1-го и 3-го наших корпусов, понесли большие потери и были сильно расстроены. Действительно, наша артиллерия действовала довольно удачно, японские батареи к западу от Кудяцзы приведены были к молчанию, все попытки японцев к наступлению были остановлены, даже два наши батальона перешли в наступление и заняли с боя Уйдягоу, а японцы, атаковавшие к востоку Цофантунь-Вейдягоу, были с большими потерями отброшены назад на целую версту. Но ничем этим не воспользовался генерал Куропаткин и продолжал оставаться на месте, заставляя свои войска упорно сражаться, имея ввиду непременное отступление от Ляояна. Особенно сильно напирали японцы на 11-й и 24-й стрелковые полки. Сначала они огнем своих пушек почти совершенно срыли наши окопы в 11-м полку и заняли их, но не могли там удержаться, в свою очередь, под нашим артиллерийским огнем, мы вновь заняли эти окопы, неприятель же бежал в беспорядке; это же повторилось и на позиции 24-го стрелкового полка. После всех этих попыток неприятель прекратил всякие наступательные действия и ограничился только орудийной перестрелкой, которая продолжалась до 8-ми часов вечера, после чего стихла совершенно. /373/
В 1-м сибирском корпусе бой находился в полном разгаре, положение корпуса было тяжелое, почему к нему вдвинуты подкрепления из общего резерва в виде 2-го сибирского корпуса в составе 8 батальонов и 16 орудий, которые из Дунбаличжуана передвинулись в Синбаличжуан, а два батальона из них были двинуты в Фанцзятун. Кроме того, к 3-м часам дня к правому флангу 1-го корпуса подходили Барнаульский и Красноярский полки. В это время японцы сделали три неудачные попытки атаковать левый фланг корпуса и больше таковых не возобновляли. На правом же фланге бой продолжался с полным напряжением, в шестом часу вечера Барнаульcкий полк двинулся к деревне Юдзячжуанзы, его артиллерия открыла огонь по деревням, занятым японцами, а полк занял вышеупомянутую деревню. В 3-м корпусе положение было таково, что все были убеждены, что ни за что не отступим, все потеряли веру в храбрость японцев. В 1-м корпусе бой продолжался с одинаковым напряжением, но мы отбивали все атаки японцев, нанося им большие потери; с наступлением темноты бой прекратился, пришлось отбить только несколько ночных атак неприятеля и, таким образом, корпус не уступил ни одной пяди земли противнику. Пока все это происходило в 1-м и 3-м сибирских корпусах, японцы повели наступление на правый фланг 10-го армейского корпуса, расположенного к югу от высоты 148. Сначала это наступление имело некоторый успех, а затем было нами остановлено и дальше японцы никаких активных действий не предпринимали. На крайнем правом фланге в отряде генерала Мищенко весь день шла борьба за обладание деревней Шуйцзуань, которую наконец мы и заняли, но к ночи генерал Мищенко отошел к Танчжуанцзы. В общем, в бою 17-го августа мы повсюду имели успех и хотя потеряли около 3500 человек, но отбитые нами японцы понесли не меньшие, если /374/ не большие потери. Наши резервы оказались, однако, сильно израсходованными и к вечеру этого дня общий резерв состоял из 19-ти батальонов, т. е. немного более одной пехотной дивизии. Этот резерв по-прежнему находился в трех группах: 8 батальонов у Далинцзы, 8 - на главной ляоянской позиции у форта и 3 батальона у Синбаличжуана. Общий резерв находился в исключительном распоряжении генерала Куропаткина, и, посылая подкрепления командирам корпусов, он требовал возвращения их назад по минованию надобности.
Тем не менее генерал Штакельберг не считал возможным выполнить это требование и доносил, что: “Хотя он и отбил все атаки, но японцы расположились в самом близком расстоянии от позиции, продолжая охватывать правый фланг маетунской позиции, так как деревни Банзялагоуво и Цянчехецзы остались за ним. Вследствие этого является весьма вероятным, что, устроившись за ночь и подведя резервы, противник с рассветом вновь поведет атаку на 1-й корпус. С другой же стороны, испортившиеся от дождя дороги делают невозможным благоустроенное очищение позиции в случае, если это будет необходимо. Между тем в корпусном резерве оставалось всего 4 батальона. В виду этого генерал Штакельберг доносил, что данные в его распоряжение 7 батальонов 2-го сибирского корпуса он решил направить в корпусный резерв в Шоушаньпу, а /375/ 10 батальонов 4-го сибирского корпуса оставить у Юцзячжуанцзы. Это свое распоряжение генерал Штакельберг просил утвердить, чтобы он имел возможность удержаться на позиции и 18-го августа". На основании вышеизложенного Штакельберг не принимал никаких мер к возвращению присланных ему частей других корпусов и даже, когда получил копию с предписания командующего армией генералу Зарубаеву, которою требовалось возвращение батальонов, направленных на поддержку 1-го корпуса, он ответил не исполнением, а лишь повторением своего первого ходатайства. До крайности недовольный этим генерал Куропаткин в предписании за № 840 писал: "Части, высланные вам на выручку, не имелось в виду вам подчинять и вы не получили уведомления о том, что они вам подчинены. Неверно поняв уведомление о движении этих частей, вы лишили меня значительной части оставшегося в моем распоряжении резерва. Между тем, еще не определилось направление главного удара армии Куроки, 10-й корпус и в особенности 3-й, более, чем вы, нуждаются в подкреплении. Предлагаю вам под вашей ответственностью немедленно отпустить генерала Левестама с 6-ю батальонами, заменив его частями 5-й вост.-стр. бригады. Затем обращаюсь к вам, как к военному начальнику, который не должен узко понимать поставленную ему задачу и думать только о себе. Имейте в виду, что каждый батальон, что вы мне возвратите, может иметь влияние на успех порученного мне дела и, наоборот, задерживание без основания и права 10 батальонов, в случае неудачи, делают вас нравственно ответственным за таковой". /376/
Ночь с 17-го на 18-е августа войска провели на позиции, имея сильное сторожевое охранение, непосредственно соприкасавшееся с противником, вследствие чего перестрелка шла в течение всей ночи, причем японцы несколько раз старались атаковать правый фланг 1-го корпуса, доводя дело до штыков, но не имели особого успеха, хотя им и удалось занять деревни: Уйдягоу, Мандзяланцзы и Тассы.
К 18-му августа корпуса манджурской армии оставались на своих прежних местах, но в общем резерве генерала Куропаткина было меньше, чем накануне, всего 22 батальона и 30 орудий, которые находились частью у Дашицзы, частью у форта № 5. В шестом часу утра 18-го августа в 1-м и 3-м корпусах опять возобновилась канонада. Затем японцы сразу повели самое энергичное наступление, их цепи двигались против фронта 1-го корпуса, а сильные колонны направлялись на Хоучехецзы, Чжуцзяпуцзы и на Ванертунь.
Утром этого дня манджурская армия была расположена следующим образом:
1. 1-й сибирский корпус, всего 32 батальона, 78 орудий и 6 эскадронов:
а) правый участок - 12 батальонов, 24 орудия - занимал позицию от Гуцзяцзына высоту 99 до дороги из Сяоянсы в Шоушаньпу, артиллерия, по-прежнему, находилась в седловине у мандаринской дороги, но в частном резерве была только одна рота,
б) левый участок - 9 батальонов и 32 орудия, занимал высоты между дорогами Сяоянсы-Шоушаньпу и Сяоянсы-Фанцзятунь.
в) общий резерв - 11 батальонов и 22 орудия у деревни Фанцзятунь. 6 эскадронов стояли у Нанбаличжуана.
2. 3-й сибирский корпус, всего 40 батальонов, 107 орудий и 6 сотен:
а) правый участок - 17 с половиною батальонов, 63 орудия, две мортирных батареи и 6 сотен, стоял на правом фланге цофантунской позиции и занимал уступом назад позицию у Падяканцзы.
б) левый боевой участок - 11 батальонов и 48 орудий, занимал высоты от дороги Цофантунъ-Вейдягоу до западных склонов высоты 148, его артиллерия была расположена у Сычаню.
в) в частном резерве было 6 батальонов, а в общем 12 батальонов.
3. 10-й армейский корпус 27 батальонов:
а) правый участок - 8 батальонов занимали /377/ пространство от высоты 148 до этапной дороги,
б) левый участок - 6 батальонов от этапной дороги до Сяпу.
в) общий резерв - 6 батальонов - у Сычаню.
4. Правый фланг и тыл 1-го корпуса охранялись 4-мя батальонами и 12 орудиями, стоявшими у Юдзячжуанцзы.
5. 21 сотня, 20 орудий и 2 батальона под начальством генерала Мищенко находились у Танчжуанцзы, а 19 сотен и 6 орудий генерала Самсонова - у Янцзялинцзы.
6. Расположение и численность общего резерва указаны раньше.
В виду вышеупомянутого наступления неприятеля, 7 батальонов корпусного резерва были переведены из Фандзятуня в Шоушаньпу и в это же самое время генерал Штакельберг получил от Куропаткина приказание оказать содействие генералу Иванову, намеревавшемуся вытеснить японцев, забравшихся в Тассы.
Тем временем японцы яростно наступали и положение 1-го корпуса, осыпаемого сильнейшим огнем, было чрезвычайно тяжелое, но, несмотря на это, враг всюду был отбить.
На два часа раньше японцы начали столь же энергичное наступление и против войск 3-го сибирского корпуса, но все их атаки не имели никакого успеха. Около полудня здесь наступило некоторое затишье, продолжавшееся до 2-х часов дня. Замечено было некоторое ослабление неприятеля: орудий с его стороны стреляло меньше, чем накануне, и сама стрельба была не так интенсивна. Против 10-го армейского корпуса было все спокойно и лишь только в 1-м сибирском корпусе бой все сильнее и сильнее разгорался. /378/
Получавшиеся сведения о противнике и его расположении сводились к тому, что между железнодорожной линией и линией Сяоянсы-Вантабай от 7 до 8-ми дивизий и около двух к западу от железной дороги. Это, по всей вероятности, было слишком преувеличенным, так как на сколько перед началом войны мы склонны были умалять силы противника, на столько после нескольких понесенных нами поражений мы склонны были их преувеличивать. Относительно переправы 1-й японской армии на правый берег Тайцзыхе сведений не поступало, ясно было, что не все силы генерала Куроки принимали участие в последних боях, но вопрос о том, куда направлялась его армия и где надо было ожидать нанесения главного удара, не был еще выяснен. Это вынуждало генерала Куропаткина держать резерв армии возможно больше в руках, чтобы поддержать те части армии, которые еще не были атакованы, но которые легко могли очутиться в таком положении. Поэтому из состава 4-го сибирского корпуса 4 батальона были двинуты в Хипхвапцинь, а 4 батальона - в Смтудяванзы.
Но, вот, в седьмом часу утра 18-го августа спешенные драгуны, находившиеся у Хванкуфеназа, заметили, что около 6 часов утра неприятель начал переходить в брод через Тайцзыхе между Канквантуном и Сесше, причем через час времени переправилось около дивизии пехоты с полком кавалерии и артиллерией. В 8 часов утра голова их главной колонны достигла Кавлицуна, а один полк двинулся на Кавлицай и Кане. Переправившиеся японцы немедленно вступили в перестрелку с нежинскими драгунами, причем последние, теснимые превосходными силами, к 8-ми с половиной часам утра отошли к Хохейнтаю. Командир Нежинского драгунского полка тотчас же донес начальнику сыквантунского отряда о переправе японцев на правый берег Тайцзыхе в следующих выpaжениях: "Hеприятель занял высоты правого берега, что к востоку от Квантуна; на перевале видна большая кишка пехоты, движение, кажется, на запад (определенно не знаю еще наверное). Неприятель открыл оживленный огонь по моим двум эскадронам, выдвинутым вперед. Продолжаю наблюдать". В виду этого, в 17-м армейском корпусе были сделаны следующие распоряжения: бригада пехоты должна была занять позицию у Сыквантуня и выдвинуть авангард с артиллерией для обстреливания /379/ места переправы. Вследствие этого распоряжения войска заняли юго-восточные склоны высоты 131, деревню Сыквантунь и высоту около нее, артиллерия же стала: 16 пушек у Сыквантуня и 32 к востоку от Сахутуна, всего на позиции было 8 батальонов и 48 орудий. Правый фланг сыквантунской позиции обеспечивался рекою Тайцзыхе, а для обеспечения левого фланга был сформирован особый отряд, который перешел в Яндзяпуцзу. В общем резерве оставалось 8 батальонов, 56 орудий и сотен, находившихся в Сахутуне. Боевые действия начались здесь с артиллерийской перестрелки и стрельбы нашей артиллерии по японским пехотным частям, передвигавшимся в районе Санцагоу-Кане.
Донесение о совершившейся переправе японцев генерал Куропаткин получил только около полудня, вследствие порчи телеграфа, которая, надо думать, была преднамеренная. Переправиться могли, вероятнее всего, только части армии Куроки, а, может быть, и вся его армия, которая с этого момента таким образом уже непосредственно угрожая нашим сообщениям на правом берегу реки, где наши силы в лице 17-го армейского корпуса были слишком недостаточны для отражения неприятеля, резервов не было и поддержка этого корпуса могла быть произведена только войсками, находившимися на левом берегу Тайцзыхе, а это обстоятельство влекло за собой необходимость оставления передовых ляоянских позиций. Нельзя не указать, что могло быть еще и другое решение вопроса, но оно требовало выдающейся энергии и способностей полководца, а у Куропаткина ни того, ни другого не было. Общее положение японцев 18-го августа было довольно рискованно. С переходом Куроки на правый берег Тайцзыхе и перед фронтом нашего 10-го армейского корпуса японцев оставалось очень мало, войска же Нодзу и Оку вторые сутки находились в ожесточенном бою с войсками нашей западной группы, понесли большие потери, ощущали недостаток в артиллерийских снарядах, были сильно утомлены и не могли не быть не расстроенными. Это обстоятельство в связи с тем, что мы владели обоими берегами Тайцзыхе, значит, могли маневрировать свободно, создавало для нас возможность, собрав хотя не особенно большие силы, броситься в разрез между армиями Куроки и Нодзу и /380/ Оку, отрезать первую японскую амию от остальных сил, причем она очутилась бы окруженною с трех сторон, и обрушиться на левый фланг японских сил, действовавших в районе мандаринской железной дороги. Надо полагать, что генерал Куропаткин не мог не понимать этого, но надо было решиться, а это, очевидно, не было в характере нашего полководца. О созревшем решении отступать на правый берег Тайцзыхе он донес на Высочайшее имя следующим образом: "Так как в течение 17-го и 18-го августа на позиции 10-го корпуса, против которой должна была быть армия Куроки, атаки велись сравнительно с атаками на позиции третьего и первого корпусов, весьма слабо, то с полным основанием можно было предположить, что главные силы Куроки предназначены были для обхода левого фланга нашего расположения и для действий на наши сообщения. При такой обстановке мне предстояло решить: или перейти в наступление с позиций первого и третьего корпусов, подкрепив войска этих корпусов всеми, неизрасходованными еще частями общего резерва, или же, отведя войска с передовых позиций на главную, сосредоточить значительные силы против армии Куроки и попытаться прижать эту армию к реке Тайцзыхе, проходимой в брод только в нескольких местах. Я принял второе решение, руководствуясь следующими соображениями: оставшиеся в моем распоряжении общий резерв не был достаточно силен, чтобы обеспечить успех при переходе в наступление в каждом направлении; отход на главную позицию, сокращая линию обороны, дозволял бросить на правый берег Тайцзыхе значительную часть армии; позиции, занятые переправившимися на правый берег японскими войсками, находились от линии железной /381/ дороги всего лишь в 16 верстах; опасность выхода армии Куроки на наш путь сообщения представлялась несомненною; поэтому главною целью действий надлежало поставить обеспечение армии ее сообщения с тылом".
Между тем 18-го августа положение нашего противника было далеко не завидное. После упомянутого наступившего около 2-х часов дня затишья на фронте 3-го сибирского корпуса их артиллерия вновь открыла огонь, а пехота перешла в наступление, но ни артиллерийский, ни ружейный огонь противника совершенно не походил на то, что было накануне. Стреляло очень мало батарей, в некоторых было только по четыре орудия и они видимо были уже неспособны к массированию огня. Повторные атаки на правый фланг цофантунской позиции все последовательно были отбиты. После чего дальнейших наступательных попыток японцы уже больше не производили и ограничились только вялой перестрелкой с больших расстояний. Со стороны Иадяканцзы мы даже перешли в наступление и выбили неприятеля из Тассы и Шандзяпу. В 10-м армейском корпусе все было спокойно, но это и понятно, так как большая часть находившихся против него неприятельских сил ушла на правый берег Тайцзыхе.
Несколько более энергично велось дело против 1-го сибирского корпуса. В тот момент, когда в 1-м корпусе было получено уведомление о намерении генерала Куропаткина отвести войска с левого берега Тайцзыхе и бросить Ляоян, японцы энергично атаковали правый фланг Штакельберга и, несмотря на тяжкие потери, заняли часть наших окопов, но огнем нашей артиллерии и произведенной контратакой были выбиты и отброшены; находившиеся перед фронтом волчьи ямы были наполнены японскими /382/ телами; кроме того, они много потеряли от взрывов фугасов, заложенных на дороге от Сяоянсы в Синлитунь. Несмотря, однако, на это, около 3-х часов дня японцы опять перешли в наступление, но вновь были отброшены, и на этот раз уже окончательно, так как больше попыток к наступлению не возобновляли. С этого момента опасность, которая угрожала 1-му Сибирскому корпусу, миновала. В это время на правом фланге его происходило следующее: японцы несколько раз безуспешно атаковывали Маетунь и Гудяцзы, их артиллерийский огонь достиг величайшего напряжения, шрапнели целыми букетами рвались над нашими окопами, а фугасные снаряды, разрушая окопы, отравляли удушливыми газами их защитников. Все ожидали близкого штурма, который должен был за этим последовать, но он, однако, не состоялся. Обходное движение с запада японцам также не удалось. 1-й сибирский корпус ни шагу не уступил неприятелю и, в продолжение двухдневного отчаянного боя, дух войск все время возрастал и победа точно чувствовалась в воздухе. Это усматривается из одного донесения генералу Куропаткину: "Все атаки противника на левый фланг отбиты с большим уроном неприятелю: волчьи ямы завалены вровень трупами; наши потери тяжки; настроение великолепное; неприятель не выдерживает ни ружейного огня, ни штыка; большинство наших потерь от артиллерийского огня; большинство ранено тяжело; большая убыль в офицерах 34-го, 1-го и 3-го стрелковых полков". И эти-то победители, потратившие столько энергии, перенесшие столько страданий и пролившие столько крови, обречены были отдать ценою жизни приобретенный успех и, как побежденные, уступить врагу те позиции, которые они так мужественно и так упорно отстояли. Понятно, какое впечатление должно было это произвести на армию. Солдаты не понимали, да и не могли понять всей глубокомысленности куропаткинской стратегии, ввязывания в ненужные бои и после отступления от победоносно отбитого врага, когда /383/ мы выносили противника на собственных плечах, неся при этом наибольшие потери.
Красноярский полк, усиленный еще одним батальоном из резерва Штакельберга, удержался у деревни Яцзалинцза и должен был прикрывать станцию Ляоян, где в это время происходила самая поспешная эвакуация раненых, войск и обозов, которые только могли захватить с собою.
Между тем на правом берегу Тайцзыхе ход дел стал принимать все более и более энергичный характер. Около двух часов дня японцы приступили к наводке понтонного моста у Каквантуна, обозы и артиллерию направили по дороге от Хейуго к Лентоувану, что можно было прямо наблюдать непосредственно с наших позиций. Неприятельская артиллерия в это время выехала у Сяпинцзу и открыла огонь по нашей артиллерии, находившейся у Цофангоу и Сыквантуня, мы же заняли высоту между Сыквантунем и Хванкуфеном. Между тем переправа японских войск продолжалась довольно энергично. К вечеру 18-го августа разведчики от нашего отряда, назначенного для обеспечения левого фланга Сыквантунской позиции, обнаружили у Тайяо в 6 верстах от янтайских копей один японский батальон и два эскадрона. В это время на янтайских копях находились 4 роты разных полков и несколько орудий пограничной стражи. Кроме того, значительные силы японцев сосредоточились между деревнями Хандяланцзы, Санцагоу, Капе, Квантун и Тесулу. Между Хванкуфеном и Квантуном противник приступил к постройке окопов и начал переправу между Саканом и Сандяцзы, равно как были получены донесения о начавшейся переправе неприятеля у Бенсиху. В этот же день, т. е. 18-го августа, утром, начали переправу небольшие неприятельские части у Тиндятуна, Худапу, Линдзявацзы и устья Сихе. Против них находился Дагестанский полк, который отошел частью к Тахеяну, частью к Лиушидия. /384/
Бенсиху было занято отрядом генерала Любавина в составе 8 сотен и 4 орудий, причем одна сотня стояла у Уйнюнина, а две у Сяндзяцзы, версты 4 восточнее Уйнюнина. Сотня у Уйнюнина была отрезана от отряда Любавина, а самый отряд, перед которым переправилось около двух батальонов японцев, отошел к Сашичацзы, где на другой день он получил подкрепление в виде одного полка пехоты и 8 орудий. Так наступила ночь и неприятель остановился на занимаемых им местах.
В эту самую ночь и должно было совершиться начало намеченного Куропаткиным отступления, которое представляло громадные трудности, но, как предрешенное заранее, было несколько подготовлено, до некоторой степени разработано и были приняты кое-какие меры к возможному порядку. Манджурской армии, расположенной на левом берегу Тайцзыхе, предстояла крайне тяжелая задача совершить отступление ночью по дорогам, испорченным дождем, причем переправа могла происходить лишь по устроенным мостам, так как в брод идти было нельзя. Порядок следования частей на правый берег, впрочем, был предусмотрен заранее заготовленной диспозицией. Но не всем частям манджурской армии предстояли одинаковые трудности, наиболее тяжел и опасен был отход 1-го сибирского корпуса: его сторожевое охранение стояло лицом к лицу с неприятельским, и противник в полном смысле слова висел у него на плечах. Несколько лучше было положение 3-го сибирского корпуса, против которого неприятель был отброшен версты на две. Против 10-го же армейского корпуса неприятеля почти совсем не было. Но вообще трудность затеянной операции отступления увеличивалась обнаружившимся энергичным наступлением неприятельских сил к янтайским копям.
Янтайские копи, представляя собою отличную для нас позицию для отражения армии Куроки, вместе с тем представляли для японцев отличную исходную точку для /385/ операции против наших сообщений и приобретали таким образом для обеих сторон первенствующее значение. Но положение их в нашем смысле было опасное, так как силы 17-го армейского корпуса для удержания их в наших руках были недостаточны, а удержание их, по крайней мере до полного сосредоточения всей армии на правом берегу Тайцзыхе, являлось задачей первостепенной важности. Ввиду невозможности для отряда генерала Орлова своевременно поспеть к янтайским копям, генерал Куропаткин приказал генералу Самсонову с крайнего правого фланга, где он тогда находился, немедленно следовать к янтайским копям. Это было в шесть часов вечера.
Еще 17-го августа отряд генерала Орлова получил приказание передвинуться в Чжансянтунь, теперь же ему была задача обеспечения нашего левого фланга, для чего ему приказано было идти на Сяоталиенгоу и действовать на правый фланг противника, а в случае встречи с превосходными силами, отходить на ст. Янтай. О движении же отряда генерала Орлова к янтайским копям, которые были гораздо далее на восток, в приказании генералу Орлову и помину не было. Сначала при задуманном отступлении было решено удерживать Ляоян за собою, поэтому при распределении порядка отступления было приказано 10-му армейскому корпусу выделить для гарнизона Ляояна 8 батальонов и 24 орудия и для занятия позиции у Мучана два батальона и 16 орудий, остальные силы корпуса должны были отойти к Синчену. 3-й сибирский корпус должен был выделить для Ляояна 6 батальонов и 16 орудий, а сам сосредоточиться за северной стеной города, 2-й же и 4-й сибирские корпуса целиком должны были поступить в состав гарнизона города и расположиться на назначенных им местах укрепления ограды города. В Ляояне таким образом образовался гарнизон силою в 64 батальона, 102 полевых пушки и 22 орудия старого образца, 24 мортиры, 10 сотен и два саперных батальона и одна саперная рота. Отряд генерала Мищенко и весь первый сибирский корпус должны были, не задерживаясь в Ляояне, перейти на правый берег /386/ Тайцзыхе. Положение отряда генерала Мищенко и его отход представляли наибольшие трудности и потому 1-му корпусу было приказано сообразовать свое движение с отрядом Мищенко, а 3-му сибирскому корпусу равняться по первому корпусу.
Около 10 часов ночи 1-й сибирский корпус начал отступать, за ним двинулся 3-й сибирский корпус, который к 8-ми часам утра 19-го августа благополучно собрался на указанном ему месте, точно также благополучно и в полном порядке отошел и 10-й армейский корпус, и переправа назначенной части войск на правый берег Тайцзыхе совершилась вполне благополучно. Японцы не двинулись; очевидно, они были сильно расстроены предыдущими боями и не в состоянии были развить должной энергии для преследования. Этим закончился второй период ляоянских боев, характеризовавшийся тою же отступательной тенденцией, тем же отсутствием определенной руководящей идеи, тем же непониманием обстановки, бесконечной нерешительностью и колебаниями, которые измучили войска и истощили их силы: последние были окончательно надломлены, гораздо раньше решительного удара. Тяжелые бои, которые заставлял вести генерал Куропаткин и в которых войска успешно боролись с врагом, оканчивавшиеся непременными отступлениями, в значительной мере подорвали дух армии, напрасно выказывавшей удивительную стойкость и непоколебимое мужество. Нельзя не согласиться с мнением, что коренная ошибка заключалась в решении вести упорные бои на всех позициях, удержание которых /387/ важно было лишь в смысле сосредоточения своих сил. Ко времени ляоянских боев у Куропаткина было 7 корпусов: 4 сибирских и 5-й, 10-й и 17-й армейские. 1-й армейский корпус своими головными частями подходил к Мукдену. Лучше было бы, задерживая неприятеля только арьергардами 1-го, 2-го, 3-го, 4-го и 10-го корпусов, 17-й корпус держать сосредоточенным, а не разбросанным на большом пространстве правого берега Тайцзыхе, и не растаскивать 5-й корпус по частям, а целиком направить его на защиту янтайских копей. Измученные боем передовые корпуса в последнем случае могли бы без особых потерь отойти под прикрытием своих арьергардов, обстановка и планы могли бы быть своевременно выяснены и тогда у нас могли бы образоваться большие, а главное, почти совершенно свежие силы не только для прекращения дальнейшего движения неприятеля, но и для решительного перехода к активным действиям. Сделанная первоначально ошибка имела гибельные последствия, но уже исправить ее было нельзя.
19-го августа генерал Куропаткин получил от генерала Бильдерлинга донесение следующего содержания: "Кроме дивизии, переправившейся сегодня утром у деревни Каквантун, с поста на высоте 151, около 5 часов дня наблюдалась наводка понтонного моста японцами к востоку от Каквантуна, по которому стала переходить пехотная колонна, тянувшаяся до 6 часов вечера, а затем, по-видимому, переводилась артиллерия. Дальнейшему наблюдению помешали дождь и туман. Передовые пехотные части японцев около 5 часов вечера наблюдались полковником Стаховичем на сопках к северу от Санцагоу; в рядах переправившегося противника были замечены и китайцы. Такое смелое движение противника в виду наших позиций и переход на правый берег Тайцзыхе в течение /388/ дня значительных сил приводят меня к заключению, что для задержки дальнейшего наступления противника на север необходим прилив свежих наших частей завтра к моему левому флангу". "Ввиду невозможности эшелонировать при данной обстановке обозы 2-го разряда по указанному корпусу пути № 1, ныне открытому для противника, прошу разрешения временно сосредоточить эти обозы завтра к Инчензы на пути № 3 и указать для дальнейшего их следования другой путь, а не путь № 1".
На этом Куропаткиным была положена следующая резолюция: "Необходимо скорее представить мне соображения о переходе в наступление. Очень желательно сегодня собираться, завтра сближаться, послезавтра 21-го атаковать". Это жалкое подражание великому Суворову было крайне странно. После того, как Куропаткин упустил все представлявшиеся ему благоприятные моменты к переходу в наступление и нанесению поражения врагу, после того, что он отдал весь левый берег неприятелю, при замечающемся уже недостатке в артиллерийских припасах и в то время, когда дух армии был подорван и принесен в жертву куропаткинской стратегии "терпения", он так бравурно объявляет о переходе к активным действиям.
Действительно почему вдруг в разгаре отступления тяжелого и опасного, когда нравственное состояние да и само расположение войск не отвечали переходу в наступление, оно вдруг было решено. Если причиной столь внезапного прилива энергии было убеждение в переправе на правый берег Тайцзыхе всей армии Куроки и вытекавшей для нее таким образом опасности быть разбитой отдельно, то почему же решение не последовало /389/ накануне, т. е. 18-го августа, когда армия Куроки находилась в периоде переправы и была разрезана рекою на две части, что Куропаткину должно было быть известно. Пусть будущая история ответит на эти вопросы, нам же здесь остается рассмотреть, насколько данное решение вытекало из обстановки и к каким результатам оно могло привести. Поле сражения на правом берегу Тайцзыхе представляло собою всхолмленную равнину, обрамленную с востока рядом крутых горных массивов, крайне трудных для движения. На этих массивах находилась береговая позиция по берегу реки, которая тянулась почти от самого Ляояна до деревни Сыквантунь. Позиция эта делилась на три части: мучанский участок - самый правофланговый, с которого обстреливались подступы к левому флангу ляоянского укрепленного района; средний участок образовывался горным массивом 151, находившимся против долины Танхе, причем эта долина превосходно обстреливалась на протяжении от Сяпинцзу до Канквантуна, затем следовала сыквантунская позиция, расположенная на горах между Сыквантунем и Яндяпуцзы, но против этой позиции находились командующие высоты. Далее к востоку находилась янтайская позиция, шедшая от Хандялацзы на четырехголовую сопку и копи Янтай. Несмотря на то, что давно был предвиден обход японцами нашего левого фланга именно на правом берегу Тайцзыхе и выход их на наши сообщения, никакой подготовки поля сражения сделано не было, важнейшие точки не были укреплены и даже не был срезан гаолян, который в виде густого леса покрывал всю площадь поля сражения, до крайности затрудняя ориентирование и передвижение; кроме того, не было хороших карт, а имелись только наскоро составленные кроки с перевранными названиями местных пунктов. Таким образом, мы видим, что обстановка со стороны местности не отвечала наступлению и не соответствовала обороне, что, впрочем, и оправдалось действительностью.
19-го августа манджурская армия занимала следующее положение:
1. 17-й армейский корпус:
а) 8 батальонов, 10 орудий и два эскадрона от Сянвацзы до Цофангоу, /390/
б) 16 батальонов, 96 орудий и 4 эскадрона под начальством генерала Добржинского располагались на Сыквантунской позиции;
в) 7 батальонов, 8 орудий и две сотни под начальством генерала Экка у Тудагоу и Цовчинцзы;
г) 2 батальона, 6 орудий и 12 эскадронов под начальством генерала князя Орбелиани находились у Хохентая, откуда производили разведки на янтайские копи.
2. 10-й армейский корпус:
а) 22 батальона, 58 полевых, 7 горных орудий, 1-2 мортиры и 4 сотни бивуакирова у деревни Феншань, Шанвагоцзы и Шинчензы;
б) 8 батальонов и 24 орудия находились в укреплениях Ляояна;
в) два батальона и 16 орудий - на позиции у Мучана.
3. 1-й сибирский корпус:
а) 1-я вост.-сиб. стр. дивизия у Лгацзячжуана;
б) 9-я вост.-сиб. стр. дивизия у Иншуйсы;
в) кавалерия полковника Гурко у Лямипу.
4. 3-й сибирский корпус: весь в составе 18 батальонов, 48 орудий и 4 сотен находился у Чжанчжалинцзы. 5. 21 сотня, 12 орудий генерала Мищенко у Синдятуня.
6. 11 батальонов, 20 орудий и 2 сотни под начальством генерала Орлова на походе к Сяоталиенгоу.
7. 19 сотен и 6 орудий занимали янтайские копи.
8. 4 батальона, 12 сотен и 12 орудий под начальством генерала Любавина у Сясичанцзы и Шанпинчайцзы.
9. 4 батальона и 8 орудий под начальством генерала Петрова в Мадзяндяне.
10. 6 рот, 12 орудий и 14 сотен под начальством генерала Грекова охраняли правый фланг армии от Ляояна до Сяобихе;
11. отряд полковника Мадритова стоял на Ляочене, занимаясь разведками к Корейской границе.
Надо еще принять во внимание, что численный состав армии далеко не отвечал ее составу, так: во всем 10-м армейском корпусе не было /391/ более 10000 штыков, что также было и в 1-м сибирском корпусе, например, в 35 вост.-сиб. стр. полку имелось только пять рот, или около 1000 ч.; таким образом, как по численности, так и по расположению, армия в данный момент мало отвечала переходу в наступление, кроме того, в результате этого наступления теперь могло явиться лишь частичное поражение 1-й японской армии, которая могла быть приперта к, реке и быть поставлена в критическое положение. Решение свое отступить 18-го августа генерал Куропаткин мотивировал тем, что наступление не может иметь решительных результатов, тогда почему же здесь не был этот вопрос принят во внимание, тем более, что результаты перехода в наступление после 18-го августа могли быть гораздо серьезнее, так как эго могло повлечь за собой разбитие всех трех японских армий, Все это указывает на отсутствие одной общей руководящей идеи, на отсутствие ясно сознанного и вполне обдуманного плана. Отсюда постоянные колебания и постоянная перемена решений.
Но перейдем к описанию событий, имевших место 19-го августа. До половины второго часа на правом фланге армии все было спокойно, но потом японцы открыли бомбардировку Ляояна и его укреплений, они стреляли из гаубиц и одного осадного орудия. Бомбардировка продолжалась весь день и направлялась главным образом по китайскому городу и району расположения железнодорожной станции. Генерал Куропаткин так поспешно бросил Ляоян, что забыли даже снять георгиевский флаг над его помещением, он то и привлекал огонь японцев. Бомбардировка станции была особенно неприятна, так как вносила путаницу и суматоху при спешной эвакуации раненых и различных запасов, которые уже нельзя было держать в городе, долженствовавшем скоро перейти в руки врага. Между тем в штабе армии вырабатывался план предстоящего перехода в наступление, который, в общем, заключался в том, чтобы развернуть все войска, находящиеся на правом берегу Танцзыхе на линии Сыквантунь-Янтайские копи, и затем, приняв за ось сыквантунскую позицию, исполнить захождение армии левым плечом и опрокинуть Куроки в Тайцзыхе. В это время ляоянская группа войск должна была упорно держаться в ляоянском укрепленном районе.
Это была до крайности сложная операция, тем более, что должна была происходить на большом пространстве и, как выше уже сказано, на совершенно неподготовленном театре, даже при отсутствии сколько-нибудь порядочных карт местности. Для наступления были назначены 17-й и 10-й армейские корпуса и 1-й и 3-й сибирские корпуса с отрядом генерала Мищенко. 17-й корпус должен был пока остаться на месте и упорно удерживать сыквантунскую позицию. Для охранения левого фланга было назначено 13 батальонов, 22 орудия и три сотни под начальством генерала Орлова, которому указано было, сообразуясь с движениями корпуса генерала Штакельберга, следовать в направлении на Хванкуфен; на крайнем левом фланге находились 19 сотен и 6 орудий генерала Самсонова, которые должны были производить разведки в сторону Бенсиху. Правый фланг обеспечивался 8-ю батальонами, 60-ю орудиями и тремя эскадронами под начальством генерала Янжула. На эти войска, между прочим, была возложена задача поддерживать ляоянский укрепленный район, обстреливая подступы к его левому флангу. Для охраны тыла были назначены 8 батальонов и 8 орудий с 2-мя сотнями под начальством генерала Кондратовича, который вместе с тем должен был охранять переправы через Тайцзыхе. Кроме того, в число войск, назначенных для несения охранительной службы, надо включить еще и отряды Грекова, Коссоговского, Любавина и Мадритова. Таким образом выходило, что на второстепенные операции было уделено около 20% всех сил, которыми располагал Куропаткин, на производство же собственно наступления было назначено только около 50%. Ясно, что при намерении разгромить противника, такое распределение сил надо считать не вполне соответствующим.
Общее начальство над войсками ляоянского /393/ укрепленного района было вручено генералу Зарубаеву, а начальствование над наступающей группой принял на себя сам Куропаткин лично. Сведения в полевом штабе о неприятеле были немногочисленны и скорее были преувеличены, главным источником их служили китайцы. Генерал Куропаткин был нервно настроен и сделался чувствительным к слухам, у него особенно развилась боязнь за свои фланги и больше всего его заботил правый фланг, куда он в распоряжение генерала Кондратовича отправил еще несколько батальонов из состава войск генерала Зарубаева. Это, конечно, уменьшало силы, назначенные для решительных действий, и, не помогая существенно усилению охраны, было во всех смыслах скорее вредно, чем полезно. Достаточно было бы ограничиться одним наблюдением. Здесь кстати упомянуть еще об одном обстоятельстве, имевшем влияние на дальнейший ход дел, как например недостатка предусмотрительности и заботливости со стороны штаба армии. Предыдущие бои повлекли за собой огромный расход в боевых запасах армии, в особенности чувствовался недостаток к артиллерийских снарядах, что обратило на себя внимание только 19-го августа, в самый разгар сражения, и тогда генерал Куропаткин телеграфировал генералам Левашеву и Надарову: "Благоволите разыскать, где находятся высланные патроны и экстренно препроводить их в армию". Через два дня после этого, т. е. 21-го августа, Куропаткин получил ответ от военного министра, что высланные патроны должны были прибыть в Иркутск в период времени с 8-го по 18-е августа и что сделано распоряжение о дальнейшем их немедленном следовании. Получить эти новые запасы /394/ можно было рассчитывать только около половины сентября. Конечно, это было плохим утешением, в особенности, когда боевые запасы на театре войны приходили уже к концу.
Пока все это происходило, утром 20-го августа было получено донесение от генерала Бильдерлинга о ходе дел 19-го августа. Командир 17-го корпуса писал: "С наступлением сумерек японцы перешли в наступление против генерала Добржинского, направляя главный удар против сопки к северо-востоку от Сыкватуня, занятой Нежинским полком".
"В (здесь пробел оригинала) часов 30 минут атака японцев была отбита с переходом в штыки, но, видимо, обошлась дивизии дорого, так как все резервы были введены в дело и в одном Нежинском полку потери исчисляются в 100 нижних чинов убитыми и до 200 ранеными. В полную темноту атака возобновилась. Полк дрогнул и в беспорядке стал отходить. Поднятый мною с бивака Чембарский полк дал возможность остановить отход полка. С восходом луны я принял меры по приведению войск в порядок и дал знать командиру 10-го корпуса.
Полагаю, что люди, утомленные боем в течение всего дня при двух ночных атаках, невольно поддались панике, свойственной человеку при ночной обстановке, и понесли значительные потери, как Нежинский, так и Болховский полки. Надеюсь к рассвету устроить войска, но в виду сильных потерь в 1-й бригаде, рассчитываю восстановить прежнее расположение на некоторых участках позиции лишь при помощи резерва корпуса, т. е. сводной бригады генерала Экка".
Это общее донесение говорило о происшедшей неудаче, но в чем собственно заключалось дело и в каком положении оно находилось, в данную минуту судить было трудно. В действительности происходило следующее: получив приказание маршала Ойямы переправиться на правый берег Тайцзыхе, генерал Куроки должен был совершить эту переправу вечером 18-го и в течение ночи 19-го августа. Это была исключительно трудная и опасная операция, японцам предстояло переправиться через реку в виду неприятеля и при условии, что оба берега реки были им заняты. Это была самая щекотливая военная операция, которая могла удаться только при таких инертных начальниках, каковы были наши. Генерал Куроки /395/ отлично понимал всю опасность предстоящего ему предприятия, для успеха которого необходимо было, чтобы 2-я дивизия сбила бы противника, расположенного к югу и юго-западу от Сяпинцзу и Тесулу, но так как решение Куропаткина отступать было отлично известно японцам и он уже начал приводить свое решение в исполнение, то надо было положиться на много раз проявленный нами недостаток инициативы, почему и решено было оставить наши войска, занимающие сказанные позиции, в покое и начать переправу, не обращая на них внимания. Этот расчет генерала Куроки оказался верным и блистательно подтвердился на деле: наши войска не тронулись с места и 12-я японская дивизия еще на рассвете 16-го августа целиком была уже на правом берегу Тайцзыхе и двинулась к северу для прикрытия переправы своей 2-й дивизии.
Решение маршала Ойямы перебросить часть своих армий на правый берег Тайцзыхе состоялось собственно 15-го августа и около полудня этого числа генерал Куроки получил телеграмму от начальника штаба Ойямы, в которой сообщалось, что 2-я японская армия намеревается в этот день продвинуться на линию Шахе-Ляохе, а 4-я армия на линию Цофантунь-Тайертунь, поэтому 1-й армии предлагалось немедленно спешить к южному берегу Тайцзыхе и подготовиться к переправе. По трудности это было почти неисполнимое приказание. 1-я армия в это время находилась в бою с противником фронтом на северо-запад, и притом на чрезвычайно пересеченной местности, и переменить фронт или прекратить бой было почти невозможной задачей. Для исполнения этой задачи было приказано гвардии занять линию Цофантунь-Тайертунь, 2-я дивизия должна была дойти до Сяпу, а 12-я до Свямаоцзы и подготовиться к переправе между Лентоуваном и Саканом. Положение обеих воюющих сторон лучше всего усматривается из официального сообщения одного японского офицера, принадлежащего к штабу Куроки. Он сообщает: "Несмотря на внезапную перемену плана, вызванную приказом главной квартиры манджурской армии, сообщенным нам вчера в полдень, 12-й дивизии вечером удалось занять указанный ей пункт без серьезного боя. Главная квартира и главные силы 2-й дивизии были не так счастливы. Их задержал туман, /396/ и кроме того через Тайцзыхе оказалось очень мало удобных бродов. К тому же, русские оказали упорное сопротивление не только при переправе, но также при дальнейшем наступлении нашем на сопки на западном берегу реки. Вследствие этого генералу Ниши удалось занять лишь одну сопку в весьма небольшом расстоянии к северу от Сандяцзы".
"Левофланговая бригада 2-й дивизии была счастливее. Ночью она атаковала неприятеля к северу от Сандядзы и после жестокого боя овладела его позицией. Не довольствуясь таким успехом, который можно было бы считать блестящим, генерал Мацунага преследовал неприятеля всю ночь, карабкаясь на отвесные скалы и пробираясь по оврагам, пока на рассвете не занял высшие точки впереди лежащего хребта, он прислал донесение, что с захваченной им вершины он видит простирающуюся перед ним обетованную землю и прекрасный Ляоян, раскинувшийся вокруг своей знаменитой кумирни".
"Наступление императорской гвардии обмануло наши ожидания. Она храбро атаковала русскую бригаду, преградившую ей путь у Вейчаку, но неприятель подготовили три последовательные позиции и оказали на них упорное сопротивление. /397/
Вследствие чего гвардии удалось дойти лишь до линии Сифан. Гвардия дальше продвинуться не может. Более того, из донесений видно, что как раз та линия, которую гвардии приказано было занять, по-видимому, выбрана русскими для обороны и укреплена так, как не была еще ни одна из до сих пор встреченных позиций. Будущее покажет, чем это все кончится. Пока же гвардейская дивизия вошла в связь с кавалерией четвертой армии у Сяоянсы. Таким образом, удача перемешана с неудачей и приблизительно уравновешивают друг друга".
"12-я дивизия выполнила все, что ей полагалось. Главные силы второй дивизии не дошли до места назначения 6 миль, но в замен этого, бригада Мацунаги сделала больше, чем ей было приказано, и вместо того, чтобы только войти в связь с гвардией, заняла важный командующий пункт впереди своего правого фланга".
"Дивизия императорской гвардии одна лишь не могла добиться никакого успеха в выполнении возложенной на нее задачи. С этим ничего не поделаешь да и нельзя ничего большего требовать от войск, выдержавших три боя с сильным арьергардом на протяжении стольких же миль и вышедших победоносно из всех трех. Кроме того весьма вероятно, что угрожающее положение Мацунаги относительно левого фланга войск, сражающихся с гвардией, облегчить этой последней сегодняшнее наступление".
"Нельзя забывать, что против каждой нашей дивизии находится русская дивизия и что сверх того неприятель имеет две нетронутых дивизий в резерве. Мы потеряли сравнительно немного людей в последние два дня. 13-го числа наши /398/ потери достигли 2000 человек. 2-я дивизия сильно пострадала во время ночной атаки".
"Сегодня четвертая армия дойдет до линии, которую, согласно предположениям, она должна была занять вчера, т. е. Шахе-Шоушаньпу; вторая армия, без сомнения, достигнет линии Шахе-Ляохе. В главной квартире манджурской армии желают, чтобы первая армия расположилась но линии от правого фланга четвертой армии и Шоушаньпу до оконечности гор на правом берегу Тайцзыхе, но неприятель занимает эту самую линию гор и его окопы тянутся вдоль хребтов гор в северо-восточном направлении вплоть до Тайцзыхе".
"Позиция неприятеля была бы страшно сильна, если бы 1-я армия была одна, но четвертая армия имеет перед своим фронтом весьма благоприятную местность, которая облегчить обходное движение против русского правого фланга, находящегося перед этой армией. Будет ли неприятель обороняться на этой линии, или же он отступит к Мукдену, вот задача, которая требует в настоящее время разрешения. Если он станет отходить к северу, то ему придется считаться с возможностью потерять значительную часть своих войск, чтобы спасти главные силы армии".
"Виды на будущее были бы весьма светлы, если бы не утомление наших войск, в особенности гвардии, которая вот уже пять дней и пять ночей бьется без передышки, а остальные дивизии четыре дня и четыре ночи. Неприятель думал, /399/ что после отчаянного боя 13-го числа, мы не будем в состоянии наступать так быстро, как мы это делаем. В предыдущие разы мы всегда делали передышку после каждого сражения, но на этот раз мы продолжали наступать денно и нощно, и в настоящее время из китайских источников имеются сведения, что среди русских, на дороге из Хайчена в Ляоян, царят величайшее смятение и беспорядок".
Из приведенного сообщения мы видим, как спокойно и ясно оценивали сами японцы свое положение и как внимательно относились ко всему происходившему. Вышеприведенное приказание Куропаткина об отступлении начало приводиться в исполнение 16-го августа, но не могло быть выполнено в той мере, как рассчитывали. С другой стороны, хотя бригада Мацунаги и сделала больше, чем должна была сделать, но зато гвардия не только не выполнила своей задачи, но была даже потеснена несколько назад. Это было очень невыгодно японцам, но не изменяло составленного ими плана атаки Ляояна, и если бы Куропаткин решился дать решительное сражение под стенами этого города, то торопиться с переправой 1-й армии на правый берег Тайцзыхе особой надобности не представлялось. Но 17-го августа было замечено начало отступления наших войск от Ляояна, что указывало на намерение его уклониться от решительного столкновения. Это уже значительно меняло дело. Теперь вопрос о переправе 1-й армии на правый берег Тайцзыхе, а следовательно, и о скорейшем выходе ее на наши сообщения, являлся вопросом первостепенной и экстренной важности. Положение генерала Куроки при этом было довольно затруднительное: вся гвардейская дивизия и половина 2-й (бригада Мацунаги) не могли быть взяты с левого берега реки, это значило бы совершенно открыть манджурскую дорогу, по которой мы могли разрезать японские силы пополам и нанести поражение по частям. Таким образом, генерал Куроки должен был решиться на переправу лишь только с половиною своих сил, и предприятие, вследствие этого, делалось крайне рискованным. Но это не остановило японского главнокомандующего: приказание, отданное раньше, отменено не было. В виду этого генералом Куроки приказано было, оставив гвардию и бригаду Мацунаги на левом берегу реки, 12-й дивизии и бригаде Окасаки 22-й дивизии ночью на 18-е августа переправиться у Лентоувана на правый берег реки. 12-я дивизия выполнила эту переправу, а бригада Окасаки сосредоточилась у Кусаоцина; бригада Мацунаги находилась к западу от Ампина, а гвардия еще дальше на запад. Таким образом, направление на Ампин было защищено очень слабо, тут всего было четыре японских роты.
Это был самый опасный для японцев момент, и если бы мы не проявили такого отсутствия инициативы и бросили бы к Ампину хотя одну бригаду, то легко могли бы разрезать 1-ю японскую армию пополам и разбить ее, или, по крайней мере, разметать ее обозы, что надолго лишило бы ее способности к активным действиям. Но Куропаткин был весь поглощен своим отступлением и о нанесении поражения противнику не думал. Надо думать, что японцы никогда и не решились бы на такое сумасшедшее предприятие, как переправа в виду противника, если бы не знали точно об отступлении Куропаткина, которое вместе с тем было для них неожиданностью. Что японцы твердо знали об отступлении наших войск, это ясно усматривается из сообщения одного офицера японского генерального штаба, который говорит: "30-го августа случилось событие, остановившее нас от приведения в исполнение подготовленной атаки Ляояна. Другими словами, атака не могла быть выполнена в тех направлениях, которые мы тщательно обдумали, так что нам пришлось начать преследование прямо с тех позиций, которые мы в тот момент занимали. Я не знаю, что мог донести по этому поводу Куропаткин, но факт тот, что 17-го числа он начал отступать.
С позиций, занятых 2-й и 12-й дивизиями, мы могли видеть противника на южном берегу Тайцзыхе, отступавшего к Ляояну в то время, как две или три дивизии перешли реку и двигались на север. С позиций гвардии мы также могли видеть противника отступавшего к Ляояну. Наконец по известиям, полученным от маршала Ойямы, противник, казалось, отступал даже от самого Ляояна. Если /401/ это еще не достаточно убедительно доказывает, что Куропаткин находится в полном отступлении, то я могу добавить еще один факт, а именно, что с сопки 186 мы могли видеть железную дорогу, по которой к Мукдену проходили поезда с промежутками в пять, шесть минут. Поэтому, чтобы не утверждали русские, мы на самом деле собственными глазами видели их 17-го августа отступающими так скоро, как могли. Вопрос, который нам нужно теперь разрешать, заключается в том, что предпримет при такой обстановке командующий первой армией. Казалось с достаточной очевидностью, что ему следовало отказаться от тщательно подготовленного им плана атаки. Как бы рискованно и трудно не было подобное движение, он должен был немедленно перебросить через Тайцзыхе все силы, имевшиеся у него под рукою. 2-я и 4-я армия также вынуждены были оставить свои тщательно обдуманные планы и просто преследовать русских по возможности быстрее. При этих-то условиях генерал Куроки приказал 12-й дивизии и половине 2-й переправиться через Тайцзыхе у Лентоувана. Единственным оправданием того, что такие слабые силы этим движением отрезывались от своих, быстрой и глубокой рекой, заключалось в том, что противник отступал. Куропаткин решился отступить и приступил к подготовке этой операции 16-го августа вечером. Если поверить донесению Куропаткина, что его армия начала отступать 23-го августа, то тогда он не смог бы так искусно выполнить это, не разбив предварительно японские армии".
Таким образом оказывается, что не обход японцами нашего левого фланга был причиной решения Куропаткина отступить, наоборот, наше отступление было причиной перехода японцев на правый берег Тайцзыхе и выхода их на наши сообщения против нашего левого фланга. /402/
В 6 часов утра 18-го августа, вслед за 12-й дивизией переправилась и бригада Окасаки 2-й японской дивизии, только ее артиллерия несколько задержалась, так как должна была ожидать постройки понтонного моста. Чрезвычайно странными выглядят действия нашей кавалерии, наблюдавшей реку в момент переправы 12-й японской дивизии: она не оказала никакого противодействия переправе, даже не потрудилась выяснить точно силы противника, а просто пассивно отошла в северном направлении. После переправы части армии Куроки на правый берег реки, сам он поместился на высоте, прозванной "Ласточкино гнездо", с которой открывался обширный вид на все расположение противника.
Утром 19-го августа сыквантунскую позицию занимали 16 батальонов, 96 орудий и 4 сотни под начальством генерала Добржинского; в резерве за ними у Тудагоу и Цовчинцы - 7 батальонов, 8 орудий и 2 сотни под начальством генерала Экка. Части, находившиеся в передовой линии, занимали позицию, начиная с высоты 131 в северо-восточном направлении через Сыквантунь, высоту Манчжуяма и высоты Гочасан. В описываемый день из всей первой японской армии на правом берегу Тайцзыхе были только 12-я дивизия и одна бригада генерала Окасаки из второй дивизии, которая находилась на левом фланге их боевого порядка и имела задачу оперировать против высоты 131 и деревни Сыквантунь, тогда как 12-я дивизия составляла правый фланг японского наступления и к 7-ми часам утра заняла высоты Гочасан. 24 японских орудий заняли ложементы, вырытые в течение ночи на гребне высот, тянувшихся с юга на север, шагах в 60, впереди деревни Хванкуфен, и открыли огонь по неприятельской позиции. Шагах в 400 позади этого хребта находился другой такой же хребет, на котором росло несколько деревьев, между отдельными хребтами находилась глубокая лощина. Такая конфигурация создала для нашей артиллерии оптический обман, вследствие которого она направляла свой огонь главным образом по тому хребту, на котором росли деревья и где у японцев ничего не было, и вся сила страшно развитого нашего огня не приносила никакой пользы. В это время генерал Куроки получил известие, что четвертая японская армия заняла Синлитунь, а вторая - Шоушаньпу, гвардия же получила возможность продвинуться несколько вперед. Теперь первой японской армии предстояла трудная и важная задача сбить нас с позиции у Манчжуяма, выйти на железную дорогу, которая ясно была видна с высоты "Ласточкина гнезда", /403/ и отрезать нашу армию от ее сообщений, одним словом, генералу Куроки предстояло повторить то, что сделали немцы под Седаном. В этот день была как раз годовщина седанского события, и японцы всеми силами стремились повторить историю и это было предметом их самых страстных вожделений. Но судьбе угодно было распорядиться иначе. Около двух часов дня, когда бой между Сыквантунем и Хванкуфеном был в полном разгаре, пришло донесение, что большая неприятельская колонна двигается со стороны янтайских копей в обход правого фланга 12-й японской дивизии. Это значительно изменяло положение дела и генералу Куроки предстояло решить вопрос о приостановке своего наступления, но дело у Сыквантуня зашло слишком далеко и отступить без поражения было уже нельзя, почему пришлось доводить его до конца. Одной бригаде 12-й дивизии было приказано загнуть фланг фронтом на север для встречи надвигавшейся нашей колонны, другая же бригада получила приказание содействовать бригаде Окасаки, а вся японская артиллерия должна была направить свой огонь по Манчжуяме. В 4 часа дня неприятельский огонь достиг такой силы, что вся вершина Манчжуямы покрылась густым черным дымом от взрывавшихся фугасных снарядов, и японцы полагали, что мы должны будем очистить эту позицию, - однако ничего подобного /404/ в этот день не случилось. Огонь нашей артиллерии с высот к северо-западу и югу от Манчжуямы был так силен, что бригада Окасаки, по крайней мере днем, и думать не могла приблизиться к нашей позиции на расстояние штыкового удара. Жестокий бой тянулся целый день, но без всякого успеха для японцев; сил 12-й дивизии и бригады Окасаки не хватало, чтобы сломить наше сопротивление. Тогда было приказано бригаде Мацунаги оставить свои позиции на левом берегу Тайцзыхе и переправиться на правый и поддержать бригаду Окасаки, а бригаде Умецавы, занявшего к тому времени Бенсиху, было приказано идти на копи Янтая. С заходом солнца бой несколько стих, но около 11-ти часов ночи артиллерийская стрельба разгорелась с новой и еще большей силой. Под покровом темноты и покровительством своего огня Окасаки наконец удалось подвести свои войска на расстояние штыкового удара. Каждый японский батальон шел, имея впереди одну развернутую роту, тогда как три остальных следовали за нею во взводных колоннах. Сигналом для атаки должен был послужить восход луны, и, действительно, с первыми же лучами ее, скользнувшими по вершине Манчжуямы, с криком "банзай" японцы бросились на нашу позицию. Сначала они обрушились на наш левый фланг, где находился батальон Нежинского полка, который и вступил с японцами в рукопашную. Одновременно с этим они ворвались и в деревню Сыквантунь, где 10 рот Новоингерманландского полка, по приказанию своего командира и без уведомления старших начальников, отошли к Сахутуню. В образовавшийся таким образом интервал и прорвались японцы, угрожая правому флангу и тылу сражавшегося Нежинского полка, которому на поддержку подошли и части Болховского полка. Бесчисленное множество атак было произведено обеими сторонами. Генерал Добржинский, получив донесение о происходившем, /405/ направил из общего резерва три роты Моршанского полка на помощь защитникам Манчжуямы, но эта помощь запоздала, произведенная нами контратака была отбита и японцы утвердились на занятой позиции. Когда, таким образом, левый фланг японцев имел успех, их правый фланг подвергался большой опасности. Наша колонна под начальством генерала Орлова повела наступление с севера со стороны янтайских копей, но в отряде генерала Орлова не было принято никаких мер предосторожности, длинная кишка шла по морю гаоляна, не прикрывшись ни патрулями, ни разведочными отрядами, двигалась ощупью, наугад, и потому скоро голова колонны внезапно была застигнута врасплох и в самом неудобном для боя строю. Произошло непродолжительное дело, в котором японцы почти не понесли потерь, наши же были совершенно разбиты и отброшены, частью на запад, частью на север. Генералу Орлову дана была задача двигаться к янтайским копям и охранять левый фланг 17-го армейского корпуса, причем ему указывалось действовать против правого фланга противника, но в случае встречи с превосходными силами противника, он должен был отходить на станцию Янтай. Надо думать, что мы не предполагали оборонять янтайские копи, а хотели главную оборону организовать на линии Сыквантунь-Юцзяпуцза-Сяоталиенгоу, и генералу Орлову именно было приказано дойти до этого пункта и занять тут позицию, но генерал Орлов, произведя рекогносцировку окрестностей Сяоталиенгоу, нашел местность неудобною для обороны, решил поэтому идти к янтайским копям и занять позицию на высотах около них, что, благодаря размытым дождем дорогам, совершилось только к двум часам дня І8-го августа. С позиции у янтанских копей был отлично виден весь ход сражения у Манчжуямы. Японцы, между тем, заняли деревню Цысанг, у подножия четырех головой сопки и деревню Тайопу. Тогда генерал Орлов решил занять позицию между янтайскими копями и деревней Фаншин, фронтом на восток. Тут расположились на позиции четыре батальона Инсарского полка с 12-ю орудиями, остальные 8 батальонов с 8 пушками оставались на биваке у янтайских копей, здесь же стал и отряд генерала Самсонова, а отряд полковника Орбелиани охранял правый фланг позиции. За ночь мы укрепили нашу позицию, причем противник нас не тревожил.
К утру 20-го августа 17-й армейский корпус занимал следующие места: /406/
1. Отряд генерала Добржинского:
а) у Сахутуня 11 батальонов, 32 орудия;
б) на позиции в трех верстах на северо-запад от Манчжуяма 4 батальона и 24 орудия;
в) у Яндятуня 40 орудий;
г) на гребне к югу от Сахутуня 2 батальона;
д) у Тахоцзы для охраны левого фланга 1 рота и 2 сотни.
2. Отряд генерала Экка у Тудагоу.
3. Отряд генерала Янжула на высотах между Санвянцзы и Цофингоу.
Остальные корпуса наступательной группы находились в движении, согласно данной им диспозиции.
Около 10-ти часов утра генерал Куропаткин, взявшийся лично руководить затеянной наступательной операцией, прибыл на высоты между Чжансутунем и Фяндятунем. Здесь он получил донесение от генерала Бильдерлинга: “После двух ночных атак, упорно веденных японцами на нашу позицию севернее Сыквантуня, мы, несмотря на большие потери Нежинского и Болховского полков, восстановили порядок и вновь заняли позицию, отбив противника. Как я вчера докладывал вашему высокопревосходительству, придаю владению этой позицией особенное значение в виду предполагаемого перехода в наступление, а потому решился держаться на ней во что бы то ни стало. Корпусный резерв, сводная бригада генерала Экка еще в моих руках, части 10-го корпуса подходят; генералу Орлову послано от меня приказание, что он должен быстро наступать, и получил уже от него извещение, что он выступил с рассветом. В 7 часов утра получил диспозицию по армии. Сам буду на позиции у Сыквантуня". Несколько позже генерал Куропаткин получил другое донесение следующего содержания: "Доношу вашему высокопревосходительству, что генерал Добржинский /407/ донес командиру корпуса о том, что результатом ночной атаки японцев нашей Сыквантунской позиции было овладение противником деревней Сыквантунь и сопкой к северу-западу от нее, т. е. почти всей линией позиции 35-й дивизии. Наши войска, сброшенные с позиции, отошли частью на линию деревни Сахутунь, частью по гребню 131. Утренняя разведка выяснила, что сопка занята шестью батальонами японцев, которые строят окопы. Генерал Бильдерлинг выехал в деревню Саутунь для личного руководства".
Одновременно с этим было получено еще одно донесение от командира 17-го армейского корпуса, которое гласило: "Мною приказано начальнику 35-й дивизии сосредоточить возможно больший огонь по деревне Сыквантунь и по сопке севернее ее. Когда огонь артиллерии достаточно подготовить атаку, предполагаю перейти в наступление с имеющимися в моем распоряжении свободными войсками для занятия сыквантунской позиции согласно диспозиции, тем более, что она представляет собою ось всего наступательного движения армии, захождением левым флангом вперед". Трудно объяснить подобную разноголосицу; отсюда явствует только то, что старшие начальники не знали, о чем писали, и не знали ни обстановки, ни даже где находились вверенные им войска и какие и когда они занимали позиции, бродили как бы в тумане.
В отряде генерала Орлова шел оживленный бой и в это время 35-я пехотная дивизия получила приказание вновь овладеть Манчжуямой и деревней Сыквантунь, для чего было назначено 8 батальонов от двух разных полков и генерал Куропаткин лично приказал 8-ми батальонам и 24-м орудиям, составлявшим авангард 10-го корпуса, поддержать эту атаку, вследствие чего генерал /408/ Васильев, который был начальником этого авангарда, отправил все свои орудия к 35-й артиллерийской бригаде, а 4 батальона направил в боевую линию этой бригады. На предположенную атаку было назначено 5 батальонов от трех разных полков: Болховского, Моршанского и Пензенского, наступавших вперемешку между собою, в резерве находился Козловский полк. При таком разношерстном составе, конечно, общее руководство атакой было крайне затруднено. Пензенский полк занял высоты к югу от Сахутуня и начал обстреливать неприятельскую батарею, роты же Болховского полка, шедшие левее, у подошвы Манчжуямы, нарвались на двухъярусный огонь японцев и вынуждены были податься назад, но положение полка все-таки было несколько выдвинутое, почему полкам, занимавшим северные склоны массива 131, приказано было, в случае нужды, поддержать Пензенцев.
Около часу дня генерал Куропаткин получил от генерала Бильдерлинга следующее донесение: "35-я дивизия продолжает занимать позицию у Сахутуня; вошла в связь с генералом Орловым, который предполагает атаковать противника по направлению на трехрогую сопку, к северо-востоку от сопки, уступленной сегодня ночью японцам. В виду этого приказал начальнику 35-й дивизии, основательно подготовивши атаку артиллерийским огнем, поддержать к вечеру атаку Орлова, который об этом предупрежден. В то же время, продолжая энергичную подготовку огнем, предполагаю вновь занять к вечеру все высоты к востоку от высоты 131 и прежде занятую нами позицию у Сыквантуня. Тогда, владея к вечеру высотой 131 и деревней Сыквантунь и высотой к северо-востоку от нее, я буду считать мою задачу на сегодня исполненной".
Из этого донесения явствует, что положение нашего левого фланга оставалось тем же, но японцы вперед продвинуться не могли и ничего не было для нас угрожающего, на крайнем правом фланге дела также шли удовлетворительно, так как генерал Зарубаев доносил, что атака японцев на форт № 4-й укрепленного ляоянского района отбита нами с большими для неприятеля потерями. Так тянулось дело до 3-х часов дня. 1-й сибирский корпус двигался чрезвычайно медленно и подошел наконец к отряду генерала Орлова тогда уже, когда последний был окончательно разбит. Генерал Куропаткин скоро получил известие об этом, причем стало также известным, что войска генерала Орлова отступили в полном беспорядке; получено было также сведение, что перед /409/ отрядом генерала Орлова было до двух японских дивизий. Последнее, конечно, было слишком преувеличенным, но было принято за чистую монету и нахождение столь значительных неприятельских сил в 12-ти верстах от линии нашей железной дороги представлялось чрезвычайно опасным, почему генерал Куропаткин дал генералу Штакельбергу следующую директиву: "Вы составляете левый фланг наступающей армии; с отходом колонны генерала Орлова назад ваше положение является выдвинутым и не безопасным. Не допустите, чтобы противник обрушился на вас превосходными силами, поэтому не продвигайтесь вперед, пока не будете поддержаны резервами. Сегодня вы резервами поддержаны не будете; резервы притянуты ныне для выполнения важной задачи овладения позицией у Сыквантуня, с которой после боя отошли ночью. Положение противника еще не достаточно выяснено, поэтому не может быть определено достаточно точно направление, по которому вы должны действовать. Весьма важно, чтобы вы определили правый фланг противника. Действия против правого фланга противника должны составить вашу задачу. Если противник слишком распространится на север, то быть может всего целесообразнее прорвать его расположение. Предоставляю вашему усмотрению выбирать направление удара, имея в виду, что нашей задачей на 21-е августа ставится овладение позицией противника Хванкуфен-Хандяладзы. Наша бывшая позиция у Сыквантуня должна составить как бы ось для захождения армии левым флангом вперед. Подчиняю вам отряд генерала Орлова в составе 12-ти батальонов. Вероятно за левым флангом мною будут сосредоточиваться и резервы. При ваших действиях поддерживайте связь с 17-м армейским корпусом. Когда предписание было написано, с радостью узнал, что Орлов с вами соединился, передайте ему, что отряд подчиняется вам. Быть может, что противник будет занимать позицию Хванкуфен-Хандялацзы, как передового, поэтому при благоприятных условиях желательно овладеть главною позицией на линии Кане и высота к югу на повороте реки Тайцзыхе, вероятно составляющая главный опорный пункт японцев. Сделать разведки этих направлений".
Пока все это писалось, бой шел своим порядком и вдруг показались разрывы японских шрапнелей западнее янтайских копей. Сначала ничего не могли понять, но впоследствии оказалось, что это были наши шрапнели и было это вследствие паники, обуявшей отряд генерала Орлова на посту № 8-й между копями и станцией Янтай. К вечеру должен был уйти с янтайских копей и отряд генерала /410/ Самсонова, одновременно с этим стали распространяться слухи об обходе, совершенном армией Нодзу, которая прямо горами прошла к Мукдену, еще восточнее Бенсиху. Вследствие этого Куропаткин приказал подготовиться к очищению самого Ляояна. Вместе с тем обстановка в действительности вовсе не была для нас так угрожающа, как это казалось. Со стороны янтайских копей двух японских дивизий не было, против Орлова действовала всего на всего одна японская бригада генерала Шимамуры, т. е. всего 6 батальонов, а армия Нодзу и не думала предпринимать столь дальнего обхода, она и не могла это сделать. Около 11 часов ночи Куропаткин получил донесение от генерала Штакельберга, в котором тот сообщал, что с наступлением ночи он намерен перейти в наступление, а генерал Бильдерлинг доносил, что мы вновь овладели всеми утраченными раньше позициями, в том числе Сыквантунем и Манчжуяма. Таким образом, только беспорядочное отступление генерала Орлова, да фантастическое наступление армии Нодзу прямо горами на Мукден были слабыми сторонами нашего положения. Между тем положение нашего противника было гораздо более трудным. Против двух перешедших на правый берег Тайцзыхе японских дивизий было несколько наших и подавляющая численность нашей артиллерии наносила им большие потери, упорная же борьба за обладание Манчжуямой ставила японцев в критическое положение, и если бы мы удержали Манчжуяму в своих руках, то бригаде Окасаки могла угрожать гибель. Движение генерала Орлова также представляло для противника большую опасность: если бы японцам не удалось так легко его разбить, то вся армия Куроки понесла бы полное поражение. Говоря о сражении 19-го августа, генерал Гамильтон указывает еще на одну слабую сторону японского расположения. Дело в том, что между Манчжуямой и Гочасаном было около 3-х с половиной верст, которые были заняты всего только тремя батальонами бригады Кигоши, причем один из них был увлечен боями у Манчжуямы. Если бы мы направили одну из наших атак в этом направлении, то легко могли бы прорвать слабое расположение неприятеля и выйти в тыл /411/ бригаде Окасаки, отрезав вместе с тем и бригаду Шимамуры от остальных частей І2-й японской дивизии. 19-го августа первая японская армия была абсолютно отрезана от сообщений со второй и четвертой их армиями: кроме 30-верстного пространства их разделяла еще порча телеграфа, так что они не могли даже переговариваться между собою.
Ночью на 20-е августа мы овладели утраченными раньше позициями Сыквантунь-Манчжуяма; для выполнения этого предприятия было назначено 7 батальонов, но не только от трех разных полков, но даже от двух разных дивизий и от двух корпусов, т. е. опять-таки не стройные и цельные тактические единицы, а какой-то конгломерат из разных рот и батальонов, может быть, раньше никогда друг друга не видавших. Эту атаку должны были подготовить 152 орудия, но на самом деле подготовка была все-таки слаба: сначала подумали, что стрельбу ведут по своим, что задержало огонь на некоторое время, потом приказано было беречь патроны в ожидании решительного боя на завтра, при этом еще некоторые батареи произвольно переменили позиции и отошли назад. В два часа ночи, части Выборгского и Чембарского полков начали свое наступление и Выборгский полк занял весь южный отлог высоты 131, а также Сыквантунь и ближайшие к нему окопы, другие же роты заняли Манчжуяму. Японский огонь с ближайших дистанций был страшно силен, дело доходило до ручных гранат, рвавших людей на части. В темноте все части перемешались и трудно было отличить своих от неприятеля, часто случалось, что не только стреляли по своим, но даже и ходили в штыки друг против друга. Мы понесли огромные потери, но зато Сыквантунь и Манчжуяма были отобраны нами обратно. /412/
В отряде же генерала Орлова происходило следующее. Еще 19-го числа он получил от генерала Бильдерлинга записку, в которой ему сообщалось, что он подчиняется генералу Бильдерлингу, что на правом берегу Тайцзыхе до двух дивизий японцев, что на него возлагается поддержка 17-го корпуса и что, в случае встречи с превосходными силами неприятеля, ему надлежит отходить на станцию Янтай, для прикрытия железной дороги. Ночью на 20-е августа Орлов получил от генерала Бильдерлинга другое приказание, в котором уведомлялось о намерении на другой день перейти в наступление и Орлов приглашался принять в нем участие. Когда же генерал Орлов сделал все распоряжения о предстоящем на завтрашний день наступлении, из главной квартиры ему были присланы следующие директивы: "В развитие диспозиции, командующий армией приказал дать вам следующие указания: вам надлежит прежде всего установить связь с генералом Бильдерлингом и, если он не будет атакован, следовать в указанном вам направлении; в случае же, если он будет атакован на своей позиции у Сыквантуня, вы должны идти кратчайшим путем ему на подкрепление".
Остановив, вследствие этого, назначенное выступление, генерал Орлов сообщил полученное им указание генералу Бильдерлингу и просил его указаний, куда ему идти, и что если 17-й корпус будет атакован, то он, не ожидая приказаний, перейдет в наступление. На это он не получил никакого ответа. Тогда генерал Орлов занял позицию у Фаншина фронтом на восток, в центре которой стояло 28 орудий. Наши орудия открыли огонь, на который японцы стали энергично отвечать из окопов, устроенных ими ночью на трехголовой сопке. Вместе с тем они заняли деревни Цысанг и Тайопу. Был послан запрос генералу Добржинскому о положении дел в 17-м армейском корпусе, на который также ответа не последовало. Тогда генерал Орлов, придя из личных наблюдений к выводу, что Манчжуяма и деревня Сыквантунь находятся в руках японцев, решил перейти в наступление по направлению на Манчжуяма. Оставив на позиции два батальона с 8-ю орудиями, с остальными пятью с половиной батальонами в боевой линии и четырьмя в резерве, спустился с позиции и двинулся вперед, но тут он внезапно, идя в густом гаоляне, где ничего нельзя было видеть, наткнулся на двигавшихся к нему навстречу японцев и один батальон /413/ Инсарского полка, который в полном беспорядке отступал от деревни Цысанг, откуда он был выбит японцами. Это обстоятельство в связи с занятием японцами и деревни Тайопу было причиной, что весь отряд должен был изменить направление и двинуться на Сахутунь. Об этом Орлов донес генералу Штакельбергу и сообщил ему, что без него он двигаться не может и вообще без помощи 1-го корпуса ему обойтись нельзя. Но 1-й сибирский корпус не показывался, японцы же наступали весьма энергично, охватывая наш левый фланг. Около часу дня генерал Орлов получил уведомление от начальника штаба армии, что 17-й армейский корпус потерпел частную неудачу и что поэтому ему следует держаться осторожнее. Между тем японцы сильно обстреливали янтайскую позицию, так что мы вынуждены были убрать оттуда наши орудия. Все резервы были уже введены в дело. В таком положении генерал Орлов решил отступить на станцию Янтай, и такое свое решение он мотивировал так: "После введения в бой Бузулукского полка, выяснилось значительное превосходство сил японцев (дивизии две), направленных против моего отряда. Результат, с одной стороны, был выгодный, ибо мы привлекли на себя большое количество неприятеля, но, с другой стороны, продвинуться , вперед не было возможности. В это время я получил записку от командира 2-го сибирского корпуса, помеченную 10 часов 30 минут утра. Он извещал, что идет с авангардом, где 7 эскадронов полковника Гурко. Я отвечал с тем же посланным, что держусь на два фронта, продвинуться вперед не могу, но как только 1-й сибирский корпус подойдет, так и я постараюсь пойти вперед. Прождав несколько времени, я все-таки не увидел приближения 1-го сибирского корпуса, а, между тем, положение становилось очень трудным; японцы усилили до крайности артиллерийский и ружейный огонь и начали теснить нас перед собою. Дело дошло до штыков. В это время получена записка от штаба армии; в ней упоминалось о частной неудаче в общей атаке армии и рекомендовалось мне действовать с особой осторожностью. Тогда я приказал идти несколько назад на следующую позицию. Идти на соединение с 17-м корпусом я уже не мог, так как японцы продвинулись у Сахутуня. К 1-му сибирскому корпусу двигаться было нельзя, так как он не показывался; штабом же армии указано было мне раньше отходить на станцию Янтай; наконец, отходя в этом направлении, я продолжал висеть над флангом противника".
Это донесение, из которого верно только то, что генерала Орлова побили и что он не в состоянии выполнить ни одной возложенной на него задачи, носит /414/ на себе характер детской попытки оправдания в своей неудаче, причем с истиной не церемонятся. Генерал Орлов доносит, что против его отряда находилось до двух дивизий японцев; интересно знать, как мог сделать такое заключение генерал, когда в густом гаоляне ничего нельзя было рассмотреть, так что даже части его собственного отряда потеряли из виду друг друга.
Затем генерал Орлов говорит о своем решении отступить, вряд ли это могло быть так, ибо он был просто разбит и вынужден был отступить, да еще в полном беспорядке. В действительности, как мы уже знаем, против него было не две дивизии, а только 6 батальонов Шимамуры, и он был опрокинут ими, а тогда верно то, что он не был способен никуда двигаться, кроме как отступать, отряд его, так сказать, как бы не существовал, так как не был более способен ни к какому полезному действию.
Пехота противника заняла тем временем нашу позицию на высотах у янтайских копей и, распространившись по южным скатам этих высот, стала брать во фланг в беспорядке отступавшие части отряда генерала Орлова. В это время к Сяоталиенгоу стала подходить левая колонна 1-го сибирского корпуса, но было уже поздно. Генерал Штакельберг пригласил Орлова к себе, и про это свидание последний рассказывает: "Генерал Штакельберг упрекнул меня, что батальон Бузулукского полка не двигается вперед и приказал мне лично продвинуть батальон. Я просил разрешения предварительно, что важнее движения одного /415/ батальона, но генерал Штакельберг с раздражением подтвердил свое приказание, причем сказал, что он приказывает, как старший, и что он хочет теперь же взять назад сопки. Несмотря на мое острое положение, я нашел в себе силы доложить, что взятие назад сопок дело серьезное, и прочитал только что полученную мною записку от генерала Добржинского, в которой говорилось, что генерал Бильдерлинг желает вечером штурмовать сопку с соском и предлагает мне принять в этом участие: в пять часов начнется часовое обстреливание, час перерыва, опять час обстреливания и штурм. Я успел послать записку моему начальнику штаба и поехал через гаолян к Бузулукцам. Они стояли стройно в боевом порядке, хорошо примененные к местности и выжидали японцев. Я поднял их резерв и повел вперед; стройность движения его упорядочил командир второй бригады моей дивизии генерал Фомин; он был пешком, я — верхом. Скоро мы очутились в 20 шагах от японцев и крикнули „ура”. Затем меня ранили в живот, его в голову и наше командование кончилось".
Со своей стороны генерал Штакельберг донес командующему армией: „По прибытии левой колонны к Сяоталиенгоу, я встретил отряд генерала Орлова в полном безпорядочном отступлении и никакие меры, с моей стороны принятые, не могли помочь делу. Только после лично отданного мною приказания генералу Орлову о переходе вновь в наступление, последний поехал лично в свою боевую линию, но вскоре был ранен и оставил поле сражения. Его части продолжали безпорядочное отступление, несмотря на переход 2-го и 3-го стрелковых полков в наступление. К востоку от Сяоталиенгоу выехали две батареи и расчищают теперь дорогу для пехоты. 3-й и 4-й полки еще не подошли, бригада 9-й стрелковой дивизии тоже. Надеюсь, что позицию впереди Сяоталиенгоу удержу и, подготовив атаку, перейду в наступление".
В этом донесении все есть: и „пришел” (хотя не во-время), и „увидел”, но не „победил”.
Атака под личным предводительством генерала Орлова не удалась и отбитые Бузулукцы рассеялись в гаоляне. Тогда генерал Штакельберг атаковал позицию на янтайских высотах; эта атака была произведена 2-м стрелковым /416/ полком и поддержана частями Московского и 1-го стрелкового полков, но она была неудачна и мы вынуждены отступить к Сяоталиенгоу с большими потерями. В виду данного в последнем донесении обещания, генерал Штакельберг лично произвел рекогносцировку янтайских копей и решил ночью атаковать неприятеля. Но это решение было скоро отменено, на что повлияло прекращение боя в І7-м армейском корпусе, отступление генерала Самсонова и окончательное занятие японцами янтайских копей. В виду этого генерал Штакельберг решил отойти к Сяоталиенгоу, но в действительности не ограничился этим, а отвел свой корпус к Лилиенгоу, открыв таким образом путь к станции Янтай. Мотивами для такого решения Штакельберг приводит: большие потери, имевшие место во 2-м стрелковом полку, чрезмерное утомление людей в 1-й вост.-сиб. стр. дивизии и указание Куропаткина принять на ночь сосредоточенное расположение и, притянув к себе отряд генерала Орлова, сблизиться с левым флангом 17-го армейского корпуса. В то время, когда все это происходило на железнодорожной ветке, у поста № 8 произошел следующий эпизод: на посту № 8 собрались остатки разбитых полков отряда Орлова и масса раненых, приплетшихся с разных сторон. Около 6-ти часов вечера вдруг кто-то крикнул: "японцы", это послужило к началу страшной всеобщей паники, люди открыли бессмысленный огонь по всем направлениям, повозки обозов понеслись вскачь куда глаза глядят, а два, бывшие здесь, орудия открыли огонь без установки трубки шрапнелью по /417/ стоявшим впереди их повозкам обоза 1-го сибирского корпуса. Только с большим трудом удалось прекратить разыгравшуюся панику, по счастью, не имевшую особо серьезных последствий.
Как мы уже знаем, к вечеру 20-го августа высота Манчжуяма находилась отчасти в наших руках, мы заняли ее вершину, восточные же скаты ее находились в руках японцев и мы никак не могли их вышибить из занятых ими окопов. Решено было направить туда 5 батальонов нового подкрепления, которые должны были подойти к рассвету. Но в ночь на 21-е августа было получено приказание Куропаткина очистить Манчжуяму и отходить к Сахутуню. Перед окончательным очищением нами Манчжуямы, Куропаткин мечтал еще о наступлении и с этою целью двинул 3-й и 10-й корпуса на линию Хунтоудай-Бохачжу, связью между ними служил отряд генерала Мищенко. 1-й сибирский корпус должен был охранять направление на станцию Янтай, а отряд генерала Самсонова назначен был на охрану левого фланга армии. Но пока делались по всему этому распоряжения, обстановка сильно изменилась к худшему. Хотя все атаки японцев на укрепленный ляоянский район и были отбиты с огромными для них потерями, но у нас были израсходованы все резервы и стал ощущаться недостаток в артиллерийских снарядах. Вследствие этого генерал Зарубаев просил Куропаткина поддержать его, хотя бы одной бригадой пехоты. У Штакельберга дело было также не ладно, он доносил Куропаткину, что без поддержки он не только не может перейти в наступление, но и вообще не может принять боя, в виду больших потерь, понесенных полками во время предшествовавших пятидневных боев; генерал Бильдерлинг, в свою очередь, доносил: "Вчера поздно вечером и ночью войска наши были сбиты из Сыквантуня и очистили даже позади лежащие высоты. Высота 131 еще занята нами, Выборгским полком; части 35-й пехотной дивизии отошли от /418/ Сыквантуня и Сахутуня и занимают позицию перед Эрдагоу. Следовательно, к утру 21-го августа мы не в силах были удержать Сыквантунь и впереди лежащие высоты, составляющие ось наступательного движения, но вынуждены были отступить". Таким образом, обстановка вырисовывалась так: потеря Сыквантуня сбрасывала нас на равнину и мы теряли опорный пункт для наступления нашего левого фланга, на 1-й сибирский корпус, требовавший поддержки, положиться было нельзя, да и, кроме того, своим отступлением к Лилиенгоу он совершенно обнажил главную линию нашей железной дороги, войска генерала Орлова не могли идти в счет, так как они были совершенно разбиты и на долгое время лишились всякого боевого значения. Недостаток в артиллерийских снарядах внушал опасения за судьбу самого Ляояна, гарнизон которого также требовал подкрепления; возможное движение японцев от Бенсиху на Мукден угрожало нашему пути отступления, и кроме того, что самое важное, войска, истомленные постоянными, несмотря ни на что, отступлениями, потеряли веру в своих начальников и, что называется, выдохлись, так что к наступлению способны уже не были. При такой обстановке предстояло решить вопрос: удерживать ли линию Тайцзыхе или отступить к Мукдену. В первом случае, при умелом руководительстве войсками, можно было рассчитывать, удерживая Ляоян, сбросить противника за Тайцзыхе, атаковав его на позиции у янтайских копей. Но при этом надо было хорошо обеспечить свой левый фланг, иначе неприятель, сбив 17-й армейский корпус, легко мог выйти в тыл ляоянского укрепленного района, так как от позиций 17-го корпуса до Ляояна было только 16 верст. Отход же к Мукдену представлял большие невыгоды и трудности. Во-первых, приходилось отходить под напором противника, причем размытые дождем дороги вызывали опасения за благополучный отход обозов, кроме того, покинутие Ляояна должно было произвести удручающее впечатление на войска, так упорно его защищавшие, и должно было повлиять на поднятие духа японцев. Отходом от Ляояна как бы подписывался смертный приговор Порт-Артуру, ибо надежда на поддержание его исчезала окончательно. Одним словом, отход к Мукдену знаменовал собою проигрыш всей первой половины войны. Но были данные и за решение вопроса в последнем смысле: во-первых, отходя к Мукдему, мы выходили из положения, в котором противник угрожал нам как с фронта, так и с тыла, затем мы выигрывали время для подхода 4-го армейского корпуса и подвоза боевых припасов, /419/ в которых уже начинал ощущаться недостаток. И вот, как раз в то время, когда Куропаткин получил последнее донесение генерала Бильдерлинга, он решил отступать к Мукдену. На донесении Бильдерлинга он положил следующую резолюцию: "Очень жалко и печально, в виду отступления Штакельберга, приходится отступить к Мукдену и далее. Там собраться, укомплектоваться и идти вперед". И здесь наш командующий не мог удержаться от жалкого подражания великому Суворову, от которого он был так далеко.
Для подготовки своего последнего решения Куропаткин предписал генералу Зарубаеву: "По получении сего начинайте со всем гарнизоном отступать к станции Янтай. Японцы теснят наш левый фланг, уничтожьте за собой все переправы. Испортите железнодорожный мост настолько, чтобы им нельзя было воспользоваться для переправы войск. Сейчас же пошлите приказание Кондратовичу возможно быстро двинуться к станции Янтай. Очищение фортов желательно произвести в сумерки. Прикройтесь сильным арьергардом для воспрепятствования попыткам противника переправиться. Понтонные мосты необходимо насколько возможно собрать и двинуть к Мукдену". Штакельбергу было приказано: "Держитесь крепко, придется отходить со всею армией к Янтаю. Вы составите арьергард. Отдаю /420/ приказание об очищении Ляояна. Поддержу вас свежими войсками". 17-му армейскому корпусу было приказано очистить высоту 131 и отойти на позицию Шинченцзы-Чжансатунь, но удержать за собой горный массив 151.
Этот корпус, вообще, получил приказание составить арьергард армии и обезпечить отступление остальных ее частей. 1-й и 3-й корпуса получили приказание упорно оборонять направление на станцию Янтай, первый у Талиенгоу, и второй – между Лилиенгоу и железной дорогой. 10-й корпус составил общий резерв всего отступления. Так как между 3-м и 17-м корпусами находилось пространство слабо занятое нашими войсками, то отряду генерала Мищенко было приказано занять местность впереди Шаомяоцзы и поддерживать связь между 3-м и 17-м корпусами; обозам 3-го разряда приказано было двигаться прямо к Мукдену, обозам же 2-го разряда идти к Шахе северному.
21-го августа 35-я пехотная дивизия и один батальон 3-й дивизии стояли на позиции восточнее Сахутуня, 8 батальонов было в боевой линии и 8 в резерве за деревней Сахутунь. Артиллерия стояла у деревни Яндятунь. Выборгский пехотный полк занимал восточный гребень высоты 131, который подходил к Сыквантуню, Чембарский полк расположился у Эрдагоу, войска генерала Янжула занимали горный массив 151. Японцы в этот день расположили свою артиллерию на Манчжуяме и к северу от нее на высотах между деревнями Хваншин, Хванкуфен, Санцагоу, и весь день вели перестрелку с нашей артиллерией, но довольно вяло, в наступление они не переходили. С утра уже генерал Янжула получил приказание прикрывать отступление наших войск /421/ из ляоянского укрепленного района, и потому артиллерия открыла очень сильный огонь у Куйопу и Хвае, обстреливая японцев, наступавших на левый фланг ляоянских укреплений. Генералу Добржинскому было приказано держаться на месте до тех пор, пока не будет очищен Ляоян и не отойдет отряд генерала Янжула. Около 1 часу дня этому отряду было приказано, наконец, отойти на Лататай, а вечером 3-я и 35-я пехотные дивизии также оставили свои позиции. Первая отошла к Судятуню, где расположились два полка с 5-ю батареями, один полк стал у Яндятуня и один полк у Фандятуня, кроме того, еще один полк с одной батареей расположился у Шамяоцзы, 3-я пехотная дивизия отошла к Лататаю, а два ее батальона с 4-мя пушками стали на позиции на высотах к югу от Санвагоцзы. Выборгский и Чембарский полки остановились между Чжансутунем и Шанвагоцзы. Остальные войска манджурской армии были расположены: 1-й сибирский корпус, по непосредственному указанию командующего армией, на позициях впереди деревень Чотамигоу и Чутаменгоу, к востоку от поста № 8-й, по обе стороны железнодорожной ветки, фронтом к янтайским копям, которые были заняты противником, стоявшим там в бездействии. На левом фланге 1-го сибирского корпуса, по приказанию генерала Куропаткина, расположился Псковский пехотный полк.
3-й сибирский корпус: бригада с двумя батареями у Лилиенгоу, другая бригада с тремя батареями между Лилиенгоу и Талиенгоу и одна дивизия с ее артиллерией между Хунейцзы и Лилиенгоу.
10-й армейский корпус сосредоточился в полном составе в Бахачжу. Части 54-й дивизии уже к утру 22-го августа собрались у станции Янтай.
Все эти полки подчинены были генералу Дембовскому. Кроме того, у станции /422/ находился отряд Кондратовича в составе двух стрелковых полков. Левый фланг охранялся отрядом подполковника Запольского (11 рот от трех полков и 10 орудий), занимавшего позицию на возвышенности в двух верстах на запад от янтайских копей; конным отрядом полковника Гурко (5 эскадронов и 3 сотни) и Нежинским драгунским полком, державшимся между Чотамснгоу и Кудзяцзы.
Генерал Самсонов с 8-ю сотнями сибирских казаков занимал Кудзяцзы, обеспечивая левый фланг армии.
Отряд генерала Мищенко между Цонцсаицза и Сахутунем, войдя в связь с 3-м и 17-м корпусами.
Самым опасным местом нашего расположения было пространство между 3-м сибирским и 17-м армейским корпусами; если бы японцы повели энергичное наступление в этом направлении, то это могло привести к весьма печальным для нас последствиям, но они к решительным действиям не прибегали. На крайнем левом нашем фланге, между тем, происходило следующее: мы знаем уже, что генерал Любавин, вытесненный японцами из Бенсиху, отошел к деревне Баньяпуцза, где около часу ночи он был вновь атакован и вынужден был отойти к Сунмуну; его не преследовали, но, найдя позицию у Сунмуна неудобною, он, отошел дальше на более выгодную позицию на перевале Тундзяфынлинь и послал об этом донесение командующему армией, на этом донесении была положена следующая резолюция: "Другими словами, Любавин находится уже только в одном переходе от Мукдена, положение тревожное; прошу доложить". Сам Куропаткин к ночи в этот день прибыл в Сипиченцзы. Войска генерала Зарубаева, т. е. ляоянский гарнизон, благополучно отступили от Тайцзыхе и частью достигли деревни Чийпайцзы. /423/
В течение всего 21-го числа японцы действовали крайне пассивно на правом берегу Тайцзыхе и, наоборот, довольно энергично на левом. Ночью было выяснено их намерение направить главный удар или на тот или на другой фланг, но на который именно, оставалось еще не выясненным, и потому генералу Зарубаеву было приказано упорно оборонять переправы через Тайцзыхе у Ляояна. Во исполнение полученного приказания, генерал 3арубаев занял арьергардные позиции у Иншуйсы и Лиоцзачжуана, Мучанскому же отряду приказал оставаться на занимаемых им местах, а главным силам отходить на линию Мафынтай-Тянхспу-Чинтайцзи-Келицзай. Утром японцы начали свою переправу через Тайцзыхе и к 3-м часам дня заняли высоты у деревни Фанши. Но переправа их шла очень медленно, так что 22-го августа на правом берегу реки находилось очень немного их войск и они нас не тревожили. Не так слагалось дело на нашем левом фланге. 22-го августа против иашего восточного фронта стали обнаруживаться признаки наступления неприятеля. Это было чрезвычайно опасно, так как часть войск еще не достигала высоты станции Янтай и успех японского наступления на нее легко мог отрезать от пути отступления, и тогда выход Куроки на манджурскую дорогу где-нибудь между Мукденом и Янтаем мог повлечь за собой катастрофу вроде Седана. На высотах в окрестности Тумынцзы была хорошая оборонительная позиция, которою Куропаткин и хотел воспользоваться, чтобы как можно скорее сосредоточить силы, достаточные для отражения армии генерала Куроки. Поэтому на направление Тумынцзы-Янтай были направлены части 5-го армейского корпуса, а отряд генерала Кондратовича был двинут на позицию у Тумынцзы, но еще раньше этого на ту же позицию Штакельберг направил туда два багальона 4-го вост.-сиб. стр. полка с /424/ горными пушками, которые и должны были занять позицию до прихода генерала Кондратовича. До прибытия батальонов 4-го стрелкового полка левый фланг, как мы уже говорили, охранялся полками сибирской казачьей дивизии, расположенными у деревень Янтун и Яопу, а между этой дивизией и I-м сибирским корпусом у деревни Кудяцзы находился отряд Гурко, усиленный одним батальоном и 4-мя орудиями. Обход нашего левого фланга в направлении Тумынцзы-Цхангуасы был особенно для нас опасен, но 4-й стрелковый полк уже успел занять позицию к востоку от Тумынцзы и Манятуня; но положение было все-таки еще очень опасно, так как для занятия позиции в пять верст длиною имелось только два батальона, 19 сотен и 8 орудий. Эта позиция имела очень хороший обстрел, но не было никакой фортификационной подготовки и густой гаолян простирался до самого подножия ее высот. Несмотря на трудность положения, отряд наш сдерживал наступление японцев до 6-ти часов вечера, когда на позицию пришел отряд генерала Кондратовича, но в это же время получились известия о движении противника значительными силами севернее Киуцетхая. Тогда Кондратович и Самсонов просили о поддержке. К ночи бой прекратился, нам удалось удержаться на позиции и, таким образом, мы задержали наступление неприятеля. К двум часам ночи подошли 34-й и 36-й стрелковые полки, посланные туда генералом Штакельбергом, и образовался уже солидный отряд в составе 15 батальонов, 14 орудий и 16 сотен, Пока все это происходило, наша армия продолжала продвигаться к Мукдену и к ночи 22-го августа заняла следующее расположение: /425/
"10-й армейский корпус: 9-я пехотная дивизия со своей артиллерией у Ванбауго, 31-я пехотная дивизия с ее артиллерией, 1-й саперный батальон и 1-й оренбургский казачий полк у деревни Янтай на мандаринской дороге".
"17-й армейский корпус: 35-я пехотная дивизия с ее артиллерией и с 1-м и 3-м артиллерийскими дивизионами у Сандопа и Сунцзяцзяцзы, а 3-я пехотная дивизия, составляя арьергард, осталась на позиции у Цзегуантуня, пропуская отходившие части 4-го сибирского корпуса, прикрывая с юга сосредоточение армии к Янтаю".
"3-й сибирский корпус у Лилиенгоу".
"1-й сибирский корпус, за исключением частей, занимавших позицию у Тумынцзы, стоял на позиции у Чоталиенгоу фронтом на восток".
"2-й и 4-й сибирские корпуса в районе разъезда 101".
"Отряд Мищенко в окрестностях деревни Шаомяоцзы".
"Правый фланг южного фронта охранялся отрядом полковника Орбелиани, расположенного в 5-ти верстах к западу от железной дороги". "Отряд генерала Грекова в районе Лобутая". "Отряд генерала Любавина в районе Беньяпуза".
Около 2-х часов ночи японцы, приблизившись к позициям 1-го сибирского корпуса у Талиенгоу, Чотплиенгоу, открыли ружейный огонь и в три часа ночи перешли в наступление, которое было отбито огнем пулеметов; японцы понесли огромные потери, но и у нас потери были также очень велики. В это же время генерал Кондратович сдерживал наступающего противника. Однако после отбития всех атак неприятеля 1-му сибирскому корпусу предстоял еще трудный фланговый марш к Манятуню в непосредственной близости от противника. В тот же день, около 6 часов утра, два батальона японской пехоты двинулись в обход правого фланга генерала Кондратовича у деревни Манятунь, но в это время подошла одна бригада 9-й вост.-сиб. стр. дивизии, посланная туда генералом Куропаткиным. /426/
Японцы остановились, прекратили дальнейшее наступление и занялись самоокапыванием. Таким образом получилось, что отступление восточного фронта нашей армии было прикрыто 24-мя батальонами, из которых 12 находились у Тумынцзы и 12 у Цхангуасы. Вообще же, отступление нашей армии совершалось при чрезвычайно трудных условиях, дожди страшно распустили дороги и на главном мандаринском пути грязь была по колено, что сильно задерживало движение тяжестей и 23-го августа оставалось еще много обозов, которые еще не прошли параллель Тумынцзы. Станция Янтай не была пока эвакуирована. Но 23-го числа противник наседал довольно вяло, так что только к полудню занял пост № 8-й на янтайской железнодорожной ветке, откуда и открыл мало действительный огонь по площадям, почти на удачу. К этому времени наша манджурская армия находилась в следующем положении: "на крайнем левом фланге конница генерала Самсонова в окрестностях Суатанцзы и Инпаня; далее три бригады 1-го сибирского корпуса и одна бригада 3-го сибирского корпуса, частью занимая позиции у Тумымцзы, и в резерве за ней у Цхангуасы; одна дивизия 3-го сибирского корпуса и одна бригада 1-го сибирского корпуса у Хунбоасана, имея почти все обозы впереди и выходя, таким образом, из сферы влияния противника; 10-й армейский корпус следовал по мандаринской дороге, оставив одну бригаду пехоты с двумя дивизионами у Санопу, в виде поддержки войскам 1-го сибирск. корпуса и в качестве бокового заслона до прохода частей 10-го армейского корпуса". "2-й и 4-й сибирские корпуса, следовавшие по железнодорожному полотну и по дороге западнее его, к полудню миновали линию Санопу-Кудяцзы, а следовательно, /427/ тоже могли считаться в сравнительной безопасности, но значительная часть обозов их отстала".
17-й армейский корпус только что успел миновать станцию Янтай.
Таким образом, стратегический фронт армии, протягиваясь с юго-запада на северо-восток по линии Янтай - Санопу - Суашанцзы, с выдвинутым вперед заслоном арръергардом, имел косвенное положение по отношению расположения противника.
В таком положении нам угрожал прорыв в направлении Тумынцзы-Цхангуасы-Санопу, и войска, находившиеся еще у ст. Янтай, могли легко подвергнуться полному окружению и совсем быть отрезанными от остальных сил. Около полудня, на станции Янтай находилась 4-я пехотная дивизия, одна бригада 4-го сибирского корпуса и отряд генерала Мищенко. Все раненые и прочее имущество были уже вывезены, когда около часу дня японская артиллерия открыла огонь по самой станции. Это произвело минутную сумятицу, но, по счастью, быстро выехала на позицию наша артиллерия и скоро заставила замолчать японские пушки, тогда все успоколись и отступление наших войск продолжалось под прикрытием отряда генерала Мищенко. Недостаточно энергичное наступление противника помогло нам благополучно выбраться и отступить от станции Янтай, но впереди предстояла еще переправа через Хунхе, прикрывшись которой мы только могли считать отступательную операцию нашу оконченной. К ночи 23-го августа войска расположились:
„1-й сибирский корпус: 9-я стрелковая дивизия, в виду некоторого беспокойства за левый фланг армии, на позиции у Тумынцзы; 1-я стрелковая дивизия по бригадно у Цхангуасы и Синзуане; отряд полковника Гурко в Чундиаваза”.
„10-й армейский корпус у Сахепу”.
„3-й сибирский корпус, в составе одной стрелковой дивизии, у Хоутхая”.
„17-й армейский корпус в районе Шилихе-Улитайцзы”.
„2-й и 4-й сибирские корпуса в районе Лиутхангоу-Шахе-Хунлинпу”.
„Отряд генерала Мищенко на правом фланге позиции у Тумынцзы в Хуанди и Улитайцзы”.
„Отряд генерала Любавина по-прежнему занимал Тундзяфынлин”.
23-го августа генерал Куропаткин всеподданнейше доносил Государю /428/ Императору: „4-я армия, хотя и с большими трудностями по передвижению обозов, успешно продвигаясь к Мукдену, вышла из опасного положения, в котором находилась, угрожаемая противником при узком фронте, как с фронта, так и с левого фланга”. 24-го августа мы продолжали отступать и 25-го подошли к Хунхе. Генерал Куропаткин решил, оставив корпус генерала Случевского на левом берегу реки, для защиты тет-де-пона, все остальные силы перевести на правый берег.
Возвращаясь к армии генерала Куроки, мы находим, что положение ее было следующее: 19-го августа Куроки решил ограничиться одними демонстративными действиями, пока не подойдут гвардия и бригада Мацунаги, и тогда, оставив заслон против высоты 131, двинуться через Хейянтай и Сахутун к железной дороге, прямо на фронт неприятеля, но присутствие дивизии генерала Орлова на правом фланге его армии остановило это намерение. Против Куроки находились во много раз превышавшие японцев силы, которыми противник мог бы совершенно уничтожить 1-ю японскую армию, но ее спасла решимость и энергия вождя, отчаянные атаки, которые производили японцы, маскировали их действительную слабость и, вероятно, Куропаткин думал, что у Куроки действительно 6 дивизий, как об этом мы уже упоминали раньше.
19-го августа часть гвардейской дивизии уже прибыла, наш же огонь впереди японского фронта заметно и быстро падал и в конце только одна батарея у Сахутуня еще продолжала стрельбу, кроме того, одновременно мы стали очищать и массив 131, что уже служило вернейшим признаком окончательного нашего отступления. Тогда Куроки отдал следующее приказание: “1-я армия преследует противника. 2-я дивизия направляется к Лотатаю. 12-й дивизии войти в соприкосновение с правым /429/ флангом 2-й дивизии и направиться к Сандохе, оставив часть сил для занятия угольных копей и для наблюдения за неприятелем к северу. Генерал-майору Ватанабе со своей гвардейской бригадой и 29-м полком Коби расположится в Хейянтае и будет держаться там в качестве общего резерва. Командующий армией тоже отправится в Хейянтай”. Но приказ этот не был исполнен в точности: хотя начальники дивизий и получили приказ в три часа пополудни, но 2-я дивизия не выступила тотчас же на Лотатан, а 12-я дивизия не вошла в соприкосновение с правым флангом 2-й и тоже не выступила в Сандохе. Эти части выступили только с наступлением сумерек; бригады 2-й дивизии сбились с дороги и запутались в гаоляне, 12-я дивизия выступила только около 10-ти часов ночи, взяла деревню Сяоталиенгоу и, во избежание возможности запутаться в гаоляне, пошла по полотну линии железной дороги, но внезапно она была атакована нашими стрелками, которые бешено устремились на врага, это произвело между японцами большую сумятицу и движение их было остановлено.
***
Так закончилась печальная ляоянская эпопея, которой было в корне потряно могущество России и престиж ее непобедимости не только в Азии, но и во всем мире. Кто виноват в этом страшном факте, ответит лишь время, верно только, что не виноваты войска, как единичные борцы, виноват Куропаткин и его ближайшие старшие помощники, виновата вся система, но только в самом широком смысле этого слова.
В боях под Ляояном сказалась вполне ясная и определенная японская стратегия. Ляоян был избран ими как пункт сосредоточения всех их трех армий, еще перед началом кампании, и все их дальнейшие действия и распоряжения неукоснительно клонились к достижению этой главной, поставленной себе задачи. Этим, может быть, отчасти объясняется и та медлительность и методичность, которые характеризовали их действия во всю первую половину войны. Сосредоточение японских армий должно было ознаменоваться решительным сражением у Ляояна, что в значительной степени зависело от противника, но Куропаткин как будто нарочно действовал согласно предначертаниям японцев и помог им выполнить /430/ свою задачу сосредоточения к Ляояну. Во время сближения каждая японская армия должна была двигаться в своем заранее определенном районе, имела каждая свою отдельную базу и должна была действовать вполне самостоятельно, но стремиться к одной цели, постоянно лишь сохраняя одинаковое расстояние от главной квартиры Куропаткина. Ляоянский погром имел огромное материальное и моральное значение.
Полуудивленная и полуподавленная первыми поражениями своих войск Россия ожидала более решительного и важного столкновения. Считая первые поражения лишь прелюдией к предстоящей драме, объяснили их недостаточной еще численностью войск, бездарностью и неподготовленностью старших начальников, которым была вручена честь и слава русской армии. Но под Ляояном ожидалось решительное столкновение. Ожидалось руководство самого Куропаткина, всеми признанного за талантливого полководца, чуть ли не за гения, на него взирал с интересом весь мир и с упованием вся Россия. Что же сделал Куропаткин за весь первый период войны? Это может быть выражено немногими словами: он дал себя разбить на Ялу и, так сказать, начал войну с поражения, он был разбит на перевалах, под Вафангоу, проиграл Дашичао, Хайчен и, подорвав дух своих войск, отдал Ляоян врагу, похоронив на неопределенное время под его стенами вековой престиж России. Отчего же все это случилось? На войне действуют два /431/ главнейших фактора: войска и их полководец, — следовательно, и причин того или другого результата надо искать или в войсках или в полководце; затем большое влияние оказывает общая обстановка, как на театре войны так и вне его. С этой стороны были допущены большие погрешности, которые носили в себе зародыш неудачи.
Главнокомандующим был назначен адмирал Алексеев, совершенно незнакомый с ведением сухопутных операций и еще менее с театром войны, силами и свойствами своего противника. Вполне выяснить его роль в настоящую минуту не представляется возможным, это дело будущего исторического исследования, но ясно, что если он не приносил пользы, то должен был приносить вред, середины тут быть не может. Это вредное влияние адмирала Алексеева ярко выразилось в несвоевременном и неуместном наступлении на выручку Порт-Артура, закончившимся, как известно, поражением под Вафангоу; непосредственно на ляоянскую операцию адмирал Алексеев не влиял, но все же еще продолжал оставаться главнокомандующим и генералу Куропаткину приходилось так или иначе с этим считаться, что, при отсутствии ясно сознанного и обдуманного плана и сильной воли, должно было сказываться на состоянии духа командующего армией и не могло не влиять, может быть, даже незаметно для него самого, на его действия.
Несомненно, что у Куропаткина не было определенного плана относительно Ляояна, т. е. он не остановился окончательно на вопросе: отдавать ли его врагу или защищать во что бы то ни стало. Мы не считаем себя настолько компетентными, чтобы решительно высказаться по этому поводу, поэтому приведем здесь слова генерала Гамильтона, который пишет: „План Куропаткина останется невыясненным, пока не будут получены сведения с русской стороны. Однако безусловно, что у него не было иного намерения, как собрать в Ампине и Айсядзяне достаточные силы для отражения атаки Куроки и Ойямы, но всякие планы должны быть основаны на принципе поражения неприятеля. Мудрое правительство может простить неудачу генералу, потерпевшему поражение вследствие чрезмерной широты своих планов. Но генерал, ожидающий событий, /432/ старающийся обезпечить себя на всяком пункте, предпочитающий лучше упустить благоприятный случай, чем взять на себя ответственность, которой можно избежать, подобный генерал хорош только с точки зрения врага”. Когда армия Куроки появилась только на правом берегу Тайцзыхе, Куропаткин стал уже утрачивать нравственное равновесие, ему уже казалось, что вся армия Куроки, силу которой он преувеличивал, находится уже у него в тылу и оперирует в стороне Мукдена. Он, очевидно, не принял, в соображение, что если первая японская армия находится на правом берегу Тайцзыхе, и две остальные из последних сил сражаются безуспешно против Айсядзяна, то неприятель разъеденен, а следовательно, и слаб, и что самое болезненное и легко уязвимое место его это образовавшийся интервал, куда более активный командующий армией и направил бы непременно свой удар. Но Куропаткин, вместо того, чтобы, усилив свой левый фланг всего только одной дивизией, с остальными перейти в наступление, — отвел назад все свои войска и бросил Ляоян. Этим он необыкновенно ободрил японцев и помог им закончить намеченное и столь страстно желаемое ими сосредоточение их сил к Ляояну; на наши же войска это подействовало удручающим образом.
Наконец, даже в момент, когда мы покидали ансядзянские позиции, одна благоприятная случайность предоставила в руки Куропаткина большой шанс на успех. Дело в том, что от сильных дождей Тайцзыхе /433/ разлилась и 2-я и 4-я японские армии только с огромными затруднениями могли бы сосредоточиться на правом берегу ее. Мы владели обоими берегами реки и все переправы находились в наших руках. При таких условиях не много надо было усилий, чтобы совсем помешать Ойяме перейти на нашу сторону реки. Достаточно было отряда не более как в одну дивизию с соответствующей артиллерией, чтобы задержать Ойяму на левом берегу, а с остальными силами обрушиться на Куроки и смять его армию. Про этот момент генерал Гамильтон пишет: „Мало вероятно, чтобы будущее столетие представило бы нам такую глубоко-фатальную дилемму: воспользуются ли русские разлившейся рекой только как средством бегства, или же они не упустят случая в виде посланной им Богом удачи и сделают разлитие реки основанием маневра для контратаки первой японской армии. Был, действительно, один ужасный момент, когда казалось, что Куропаткин хочет испытать судьбу и дать солдату возможность участвовать не в частных стычках, а в настоящем сражении, где резервов не берегут понапрасну, а все солдаты находятся в боевой линии, как было у Куроки 1-го июля или 13-го августа. Но нет: в то время, как судьбы Империи лежали на весах, он предпринял отступление к Мукдену, которое заставило все еще державшихся на позициях русских упасть духом и возобновило энергию истощенных японцев. Командиры первой армии сыграли свою роль во всю; никаких резервов - каждый офицер и солдат дерется, как дикая кошка - зубы, ногти все идет в ход. Русский же главнокомандующий никогда не бросал в дело всю армию, как сделал бы отважный и отчаянный Скобелев”.
Сами японцы следующим образом оценивали обоюдное положение в описываемый момент: „Нет сомнения, что Куропаткин сильно надеялся на свою громадную армию и стремился произвести контратаку в широких размерах, но решившись на отступление от Айсядзяна, он подвергся такому быстрому и упорному преследованию маршала Ойямы, что не имел времени собрать свои силы и снова распределить их”.
„Таким же образом наша быстрота помогла нам и здесь при переправе через реку: русские укрепления у Цофантуна и Синлипуня были только начаты, как мы уже оказались на расстоянии артиллерийского выстрела. Под таким большим давлением Куропаткину не было времени соображать или спокойно обсуждать свое положение; он даже не был уверен в месте нахождения наших главных сил. Широкий фронт нашего правого фланга поддерживал его неуверенность, пока, наконец, он не решил, что безопаснее всего отступить, не беря на себя риск, предполагавшийся в начале решительной контратаки”. /434/
„Вечером 20-го августа в самом Ляояне оставалось не более 5.000 или 6.000 русских. Можете себе представить, как мы были счастливы, что остатки большой армии большею частью отходили на Мукден, вместо того чтобы отбросить нас на наши позиции”.
„Как вы знаете, мы, во время боя по эту сторону реки, очень тревожились за наш правый фланг; нас беспокоил не только Орлов, стоявший в янтайских копях, но и пункты на милю или две к востоку. Туда ведет очень удобная долинка, откуда предприимчивый русский кавалерийский начальник мог бы кинуться прямо на холм „Ласточкино гнездо” и на понтонные мосты. Разумеется, мы делали все, что могли для предупреждения этой атаки; на всех холмах севернее „Ласточкина гнезда” были расположены пикетами два батальона коби; но они были слишком слабы, чтобы действительно прикрывать всю местность. Особенно нас тревожило сознание, что хотя бы Куропаткин и мог преувеличивать наши силы, находившиеся с ним в непосредственном соприкосновении, начальники не могли не знать нашей слабости. За переходом через реку 12-й дивизии наблюдали небольшие отряды русской кавалерии, которые отошли назад без выстрела. Пехота, наступая, окончательно прогнала их, так что оба батальона коби заняли холмы без всяких препятствий и стычек”.
„До полудня 15-го авгусга, когда мы получили приказание перейти реку ранее и с меньшими силами, чем было предположено, операции 1-й армии увенчивались полным успехом, и вот теперь, после усиленной борьбы до последней крайности, после всех перенесенных трудов и лишений, нам не удалось, как следовало бы, помочь двум остальным армиям. И нам стыдно своей неудачи”.
„Несмотря на это, следует помнить, что дела могли обернуться еще хуже, чем случилось. Во всяком случае, мы ввели Куропаткина в заблуждение /435/ относительно наших сил, отчасти широким расположением, отчасти тем, что сами строго придерживались наступательного образа действий, хотя были сами безнадежно слабы. Но это была опасная игра. Чем нахальнее мы становились, тем сильнее могло быть наше поражение, если бы у Куропаткина открылись глаза, а не оставались плотно закрытыми, как было на самом деле; вот что мы можем положить на другую чашку весов, когда нам становится очень стыдно”.
Несмотря, однако, на одержанный успех, японцы все-таки не вполне были довольны результатом ляоянской операции. На вопрос, заданный маршалу Ойяме, доволен ли он одержанной победой, последний ответил довольно уклончиво: „русские отступили очень искусно”.
Из вышеприведенного ясно усматривается, насколько положение японцев в последние дни ляоянских боев было во многих отношениях слабо и много удобных для нас случаев было упущено генералом Куропаткиным, чтобы нанести поражение врагу. При таких условиях возможно предположение, что наш командующий армией мало думал о победе и не желал видеть удобных для себя моментов, будучи всецело увлечен отступательными идеями, в целях еще большего развития своих сил, когда бы он мог рассчитывать одним ударом победоносно окончить войну, Он только не замечал, что его образ действий, который, может быть, и имел в конечном результате усиление армии в смысле ее численности, имел еще и другое, не менее важное значение в смысле нравственном, которое в любом случае не могло быть благоприятно. По этому поводу специалисты и близкие свидетели всего происходившего, генерал-лейтенант Гамильтон, высказывает следующие горькие слова: „В русском солдате есть материал для образования хорошего воина, если он сражается за что-нибудь понятное для него, простое и определенное, то способен на решительные атаки, о чем свидетельствует масса убитых. Но, таская войска взад и вперед (удручающее занятие, для которого у наших солдат есть меткое, но не цензурное выражение), /436/ уводя их преждевременно и поспешно из тщательно выстроенных укреплений; уступая поле сражения вследствие потери одной или двух маловажных позиций, легко превратить армию героев в армию зайцев. Я считаю огромным достоинством русского солдата, что он в значительной степени не поддавался деморализующей тактике своих вождей”.
Что это деморализующее влияние должно было быть и действительно имело место в войсках, усматривается еще и из других свидетельств. Недавно вышла в свет книжка некоего В. А., под заглавием „Куропаткин”. В. А. был военным корреспондентом на театре войиы и имел возможность близко ознакомиться как с настроением самой армии, так и со штабом командующего, стоявшим обособленно от армии. В. А. особенно подчеркивает куропаткинские импровизации так: “Генералы назначались по знакомству, почти все не знали театра войны и, кроме того, получали назначения, не отвечавшие их специальной мирной подготовке.
Таким образом, профессор тактики заведывал хозяйственной частью, губернатор из кавалеристов - военно-санитарной, специалист железнодорожного дела - линейным составом. В начальники боевому корпусу был дан губернатор, а одной из дивизий электротехник. В то время, когда на Ялу дрались войска 3-го корпуса, ими командовал командир 2-го корпуса, командир же 3-го оставался сидеть в Порт-Артуре. Результаты такой, ничем не вызываемой импровизации не замедлили сказаться. Генералы /437/ Стессель и Засулич явили совершенно отрицательные примеры командования.
Наш командующий армией стоял далеко от войск, он сидел в Ляояне, не побывав ни разу на местах, где разыгрывались первые акты великой драмы, он не посетил Тюренчена, он не присутствовал во время борьбы за перевалы, он не был при Вафангоу и даже, будучи уже на месте, уехал от сражения при Дашичао. Для поднятия духа войск ровно ничего не делалось, скорее было наоборот. Нам достоверно известно, что на смотру частям 6-й вост.-сиб. стр. дивизии, произведенном Куропаткиным у Дунбаличжуана за сутки до выступления этих частей на Ялу, причем, кстати сказать, что из-за этого смотра самое выступление было отложено на трое суток, командующий армией не сказал людям ни одного слова, ни одного приветствия, ни одного доброго напутствия. Собрав начальников, Куропаткин начал свою речь тем, что спросил начальника штаба 6-й дивизии, есть ли у него записная книжка, что было очень важно, ибо слова старшего начальника не повторяются и, ценные на вес золота, должны быть увековечены. После столь торжественного вступления, он прочел лекцию о походном движении в объеме не выше курса юнкерских училищ. Между тем как для движения дивизии ничего не было сделано, этапная линия была лишь в зародыше, продовольствие заготовлено не было и даже не было маршрута. Не думается, чтобы подобные выступления вносили в среду армии что-либо, кроме недоумения.
Чтобы ярче и вернее выяснить деятельность нашего полководца, приведем картину, изображенную автором брошюры „Куропаткин”, очевидцем происходившего. В ней нельзя изменить ни одного штриха, а потому и приведем ее в дословной выдержке. Вот она: „Подходил к концу и второй день ляоянской битвы. Мы по-прежнему стояли крепко на передовых позициях, отбивая все атаки противника. Только огонь его рос, и казалось, что он хотел /438/ залить нас дождем своих пуль и снарядов. Но и этот поток стали и меди, свинца и чугуна не в силах был смыть ту живую преграду, которая опоясывала Ляоян. Уверенность в победе росла в наших рядах и крепла тем сильнее, чем тише становилось на фронте 3-го и 10-го корпусов. О том, что делалось в 17-м и 5-м армейских корпусах, мы на юго-восточном фронте не знали, но все твердо верили, что они отразят обходящую нас слева армию Куроки. Введенный прямо из вагонов поезда в боевую линию Выборгский полк еще более укреплял надежду, что мы в решительную минуту перехода в наступление для довершения успеха окажемся в численном перевесе и с запасом свежих сил в лице 1-го армейского корпуса”.
„Вот с какими впечатлениями вернулся я в 5-м часу дня 18-го августа 1904 года в Ляоян из района 3-го сибирского корпуса, чтобы послать телеграммы о ходе боя”.
„Покончив с этим делом и садясь в половине седьмого часа вечера на лошадь, чтобы снова ехать на позицию, я увидел генерала Куропаткина на белом коне, в сером кителе, во главе обширной свиты, направляющегося, видимо, к позициям 1-го сибирского корпуса”.
„Наконец-то”, подумал я, и решил не упустить случая видеть его руководительство боем и, может быть, присутствовать при том историческом моменте, когда будетъ введен в дело последний и крупный резерв в лице самого вождя”.
„Я присоединился к свите”. „Мы едем молча шагом. Изредка командующий армией останавливается. На встречу нам несут носилки, на которых что-то безформенное прикрыто серым одеялом, поверх /439/ офицерская стрелковая фуражка”.
„Кого несете? – останавливает их командующий армией”.
„1-го вост.-сиб. стр. полка капитана Верещагина”.
„Убит или ранен?”.
„Должно померли, ваше высокопревосходительство... — Притихли”.
„Царство небесное герою, говорит Куропаткин, снимая фуражку и касаясь ею, при низком поклоне, своего стремени”.
„Мы все также обнажаем головы и смотрим на эту серую безформенную массу, словно желая сквозь солдатское сукно одеяла и телесную оболочку убитого заглянуть в его казавшееся нам тогда застывшим сердце и отгадать и пережить все то, что только было пережито в этом аду, куда мы направлялись”.
„Несколько секунд стоим мы молча над этим телом: стоит командующий, стоит его большая свита, стоят четыре носильщика, не зная идти ли им дальше или поставить носилки иа землю. Потом как-то сразу все двигаются каждый своей дорогой”.
„Едем дальше. Громыхая рысью, догоняет нас одно орудие. Мы все сворачиваем с узкой дороги, чтобы пропустить его. Впереди молодец фейерверкер. Его лошадь волнуется. Она то хочет перейти в галоп, то вертится на месте, то идет рысью. Конь чует опасность, из которой только что вышел и в которую опять возвращается. Всадник по наружности спокоен. Завидев командующего войсками, он приосанивается в седле, берет лошадь в шенкеля, натягивает повод и зычно как на учебном плацу командует „смирно, равнение на лево”.
И головы ездовых и посаженной на лафет прислуги быстро поворачиваются по команде. Куропаткин здоровается с ними и спрашивает: „Откуда и куда?” /440/
„Опять на позицию. Лафет подменяли, ваше... кричит на ходу фейерверкер, и конец его слов тонет в грохоте орудия. „С Богом, братцы”, говорит им вслед командующий.”
„Мы едем дальше. Отъехав версты три, останавливаемся у старого китайского кладбища при дороге. Как всегда, оно засажено деревьями. Тут старые развесистые пихты, несколько из них уже свалилось. Мы стоим и наблюдаем картину боя, расстилающуюся перед нами. До позиции версты две-три. Ни одна пуля, ни один снаряд до нас не долетают. Но зато, Боже мой, что делается там, на этом небольшом клочке земли, занятом 1-м сибирским корпусом. Какое количество свинца падает на головы с неба. Оно все в белых облачках шрапнельного дыма, пронизанных теперь лучами заходящего солнца. Рассеятся десятки одних, на их место появляются другие. И грохот, и треск без конца. Гул стоит в воздухе. Кажется, что нельзя выйти оттуда живым или не раненым, как нельзя уйти сухим из-под ливня. На всех упадут его капли, десятки и сотни и тысячи капель. Так из-под ружейного, пулеметного и шрапнельного огня нельзя уйти целым”.
„И так как никого навстречу нам не несут и раненые не проходят мимо нас, то кажется, что там никого уже нет в живых – все перебиты. Но мы видим и слышим, как громыхают наши орудия, как из них летят в небо белые дымки... Трещат и наши винтовки... Войска стоят, стало-быть держатся”.
„И после виденного и слышанного в течении двух дней, знаешь твердо, что не отойдут. Но какие сверхчеловеческие нервы нужно иметь, чтобы сорок часов уже стоять под свинцовым дождем, сорок часов слышать этот неумолкаемый грохот и видеть смерть и раны своих родных, друзей и товарищей. Как велико сознание долга, как велика дисциплина!”
„Сумерки сгущаются и словно саваном заволакивают горы и поля, столь обильно политые человеческой кровью”.
„Мы стоим и смотрим вперед, не отрываясь. Командующий армией молча курит папиросу”.
„В потемневшем небе все труднее становится различать клубы шрапнельного дыма. Зато виднее огоньки выстрелов. Они вспыхивают то тут, то там по нескольку сразу... Грохот не умолкает. Впереди загорается деревня. Это, должно быть, горит Маетунь, дотоле безвестная китайская деревушка, за обладание которой вчера и сегодня так много пролито крови”.
„Оглядываюсь назад на Ляоян, — он затянут пеленою дыма. Дым тянется кверху и сливается с темно-багровой зловещей тучей, ползущей с северо-запада”. /441/
„Проходит еще несколько минут, раскаты грома все чаще и сильнее начинают смешиваться с грохотом битвы. К пламени горящих деревень, к огням орудийных выстрелов примешивается блеск молнии, сверкающей все чаще и ослепительнее”.
„Туча быстро несется — кажется в этом быстром, словно гневном движении гнев Божий на людей за войну. Кажется, грозой своей небесной Он хочет заглушить, потушить грозу земную. И обе грозы спорят, грохоча и сверкая”.
„К командующему армией подъезжает генерал Засулич, и они о чем-то между собою говорят. Передают, будто он назначается начальником обороны Ляояна”. „Странно, разве его теперь не обороняют уже второй день”.
„Куропаткин подзывает к себе генерала Маслова исполнявшего до сих пор обязанности начальника гарнизона. Маслов, спешившийся, как вся уже свита Куропаткина, подходит к его стремени и, приложив руку к большому козырьку своей фуражки, слушает, что говорит ему командующий армией. Он говорит приблизительно /442/ следующее: „Ну, вот, теперь и ваш черед настал. Вы остаетесь по-прежнему начальником гарнизона. На вашу долю выпадет много трудов и опасностей, но я на вас надеюсь. Вы останетесь в Ляояне до конца...”
„Что это значит?” - смущенно думаю я, стоя у дерева на одном уровне с командующим армией, с трудом улавливая выражение его лица в сумраке вечера, жадно ловя его слова и торопливо занося их в свою книжку, на листах которой я уже с трудом различаю в темноте начертание слов. Любимый сотрудник Куропаткина полковник Сиверс при свете спички читает ему донесения. Отдельные слова жадно ловятся, связываются между собою и оживленно комментируются свитой”.
„Говорят, генерал Штакельберг просит свежую бригаду, чтобы перейти в наступление... Говорят, у японцев уже нет патронов. Их упорство сломлено, их обозы начинают уже отходить к Айсядзяну... Штакельбергу отказано”.
„Николай Николаевич, раздается голос Куропаткина, зовущий Сиверса, - напишите Зарубаеву, чтобы он послал на подкрепление красноярцев батальон тобольцев с полковым штаб-офицером”. „Сиверс пишет, Куропаткин, покуривая папиросу, говорит собравшимся у его стремени офицерам своим спокойным, немного тягучим голосом”:
„Бог даст, завтрашний день будет для нас такой же хороший, как нынче, и завтра мы их погоним”.
„Я слышу это своими собственными ушами и радуюсь. Ведь у нас еще резерв не тронут”.
„Вызывается очередной ординарец и посылается узнать о положении дел”. /443/
„Донесение привезете на форт 8-й, мы туда поедем”, - говорит ему вслед Куропаткин. И когда тот исчезает в темноте, Куропаткин трогает своего коня, мы переезжаем дорогу и долиной едем на форт 8-й. Мы едем в темноте, лишь порой освещаемые и ослепляемые вспышками молнии. Справа бой затихает. На фоне ружейной трескотни уже выделяются теперь отдельные орудийные выстрелы и они становятся все реже и реже”.
„Мы ехали вперед довольно бойкой рысью, но потом остановились, свернули направо, опять остановились, вернулись назад, поехали влево... Форт № 8-й, видимо, нам не давался в руки. А тут еще и ливень. Мы остановились в поле, во мраке, как сбитая с толку отара, не зная что делать, где укрыться от дождя, который не оставил на нас ни одной сухой нитки, доказав лишний раз, что все пальто промокают. После короткого совещания и непродолжительных поисков дороги, решено было ехать в Ляоян, который светил нам огоньками станции и поезда командующего армией. По дороге Куропаткин остановился у каких-то интендантских складов и вошел в маленький деревянный сарайчик, светившийся единственным окном. Говорят, там находился в это время генерал Зарубаев. О чем они совещались и что было решено, осталось неизвестным”.
„Промокшие, продрогшие, усталые и унылые, мы вернулись в Ляоян, темный, мрачный и безлюдный. Штаб уже выехал. В отчетном отделении квартирмейстерской части мне показали телеграмму, отправляемую в Петербург. Она содержала некоторые стратегические соображения командующего армией, но о ходе боя в течение дня не говорила ни слова. Очевидно, в нем не разобрались и его себе не представляли”.
„Смутное предчувствие надвигающейся беды росло все сильнее. Оно зародилось еще там, на поле, под пихтами китайского кладбища, где я рассчитывал увидеть, как полководцы руководят сражениями. Но я не видал. Наша группа с генералом в сером кителе на белом коне во главе, по своему удалению от поля битвы, по своему пассивному отношению к ней, по этим мимолетньм, случайньм, подчас мелким и ненужным замечаниям и распоряжениям, походила больше на группу туристов, выехавших /444/ полюбоваться эффектным, грандиозным зрелищем, чем на штаб командующего армией, на средоточие ума, воли и сердца сражающейся армии. Еще там, глядя на молчаливую, сутуловатую фигуру Куропаткина, на спокойствие, веявшее от нее, я думал: „этот человек или очень хорошо рассчитал свою игру и уверен в успехе, или же он ровно ничего не понимает в сложной обстановке битвы”.
„Последующие события показали, что я был ближе к истине во втором своем предположении.
„Брезжило дождливое серое утро 19-го августа. Мутный свет его, мешаясь с неотлетевшими еще тяжелыми сновидениями короткой и безпокойно проведенной ночи, кошмаром ложился на душу. В ней не было уже энергии, бодрости, веры в успех, жажды борьбы, надежды на счастье... От двух предшествовавших дней — ярких, солнечных, красочных, сильных своими впечатлениями, не оставалось и следа. По небу ползли остатки вчерашней грозою рассеянной тучи, и оно казалось тяжельм, намокшим серым пологом госпитального шатра. Почерневшие от дождя крыши и стены брошенных домишек, огромные лужи воды, черная склизкая земля, все наводило уныние”.
„Нас разбудил топот тысяч ног. Это безпорядочной толпой шли с передовых позиций солдаты”.
„Серо-зеленые лица, мутные глаза, безкровные губы, мокрые спутанные волосы из-под сдвинутых на затылок фуражек, мокрые серые рубахи — в грязи и крови от лежания в окопах — и озлобленные речи”.
„Отступаем, — бросают они нам на ходу, не дожидаясь нашего вопроса”.
„Выбили вас, или по приказанию?”
„Ну, выбили? — с удивлением и возмущением в голосе говорит солдат”. „Конечно, по приказанию — с раздражением поясняет другой”.
„У нас окопы копают да им отдают, тем же тоном говорит третий, не поворачивая головы в нашу сторону”.
„Это были стрелки 3-го полка. Видимо, стыд и безсильная злоба душили их, но они повиновались, отходили с мест, купленных ценою стольких жертв и /445/ напряжения всех сил души и тела, чтобы устоять перед этим ужасом смерти.
„В мирное время, с академических кафедр и на страницах военной печати, мы любили повторять изречение Наполеона, что на войне моральный элемент относится к материальному, как 3:1. Этот афоризм стоит эпиграфом не на одном десятке исследований о войне. Но, заучив, как посредственные школьники, они, имевшие дух, творческий, свободный, сильный и оригинальный во всем, что нарушало их сладкий покой, их самообольщение, не выработали, конечно, в себе умения руководиться этим афоризмом на войне. Они упустили из вида, что каждый шаг назад с позиции, хотя бы и дурной, на лучшую, на более силыную, есть шаг не к победе, а к поражению, если и на первой позиции войска чувствовали себя победителями. Конечно, и речи быть не может, что батареи и окопы передовой ляоянской позиции в фортификационном отношении были несравненно слабее основной оборонительной линии. Измеряя их силу теоретическим масштабом, взятым из учебников фортификации, можно сказать, что на них войска не продержатся и двух дней, но их неглубокие рвы и невысокие валы стали сильны воодушевлением войск и это было чудом - их сила не убывала под градом разрушавших их снарядов, а росла в течении двух дней с каждым часом ляоянской битвы вместе с ростом воодушевления войск и их веры в наполовину уже одержанную победу. Дух сильнее бетона — этого-то и не понимал Куропаткин. Линия фортов, построенных генералом Величко, манила к себе его теоретический ум и он страшился обвинения нарушения правил военного искусства, которые вычитывал он в книжках, а не в сердцах солдат”.
„Смею думать, что Куропаткину, если только он хотел, как говорил 18-го вечером, погнать японцев, 20-го не следовало в ночь /446/ отводить войска с передовых позиций на форты и этим вызывать реакцию в духе войск.
А ведь только этой реакцией, неизбежно наступающей после огромного напряжения и подъема сил, и должно объяснить отсутствие энергии в действиях 1-го сибирского корпуса, направленного к Янтаю на поддержку дивизии Орлова.”
„Надо было видеть этих отступавших с передовых позиций стрелков, этих столпившихся утром 19-го августа на ляоянском вокзале офицеров, в тщетной надежде подкрепить чем-нибудь свои силы, — все было выпито, съедено, а новых запасов уже не подвозилось, —- чтобы сказать, что эти голодные, вымокшие, истомленные боями и походом люди, казавшиеся выходцами с того света, так мало было вероятия уцелеть за последние два дня битвы, не в силах уже будут вновь подняться на ту же степень воодушевления и напряжения, которой требовала все разраставшаяся битва”.
„Но Куропаткин не видел их в эти минуты. Его поезда в этот ранний час утра уже не было больше на обычном месте площади Ляоянского поселка.
Раньше всех, раньше госпиталей его отвели в безопасное место, версты за 4 за Ляоян. И когда в 1 час 45 минут дня над вокзалом пронесся первый японский снаряд и началась спешная эвакуация станции, последних поездов с ранеными и расположенного в полуверсте госпиталя Георгиевской общины, когда распространился слух, что сестре милосердия Л. Яковенко на перроне оторвало ногу, нельзя было не присоединиться к взрыву негодования, что, позаботившись об отводе своего поезда в безопасное место, генерал Куропаткин, предвидевшиий или не предвидевший бомбардировку станции - не знаю, не позаботился о безопасности раненых”.
„Далее я встретил генерального штаба капитана С., который под большим секретом сообщил мне, что с очищением передовых позиций мысль о переходе в наступление не оставлена и что Куропаткин на одной телеграмме положил такую резолюцию: „Сегодня подготовляться, завтра собираться, послезавтра атаковать”. /445/
„Куропаткин видимо хотел подражатъ Суворову, сказавшему под Измаилом: „Сегодня молиться, завтра учиться, послезавтра победа или славная смерть”. Но сопоставляя эти две формулы, разделенные целым веком, мы видим, как далек был ученик от учителя. Формула Суворова полна внутреннего, духовного содержания. В ней вылилось вполне определенное решение — победить или умереть славно. Резолюция Куропаткина бездушна: она определяет механические действия — „подготовляться” (как и в чем должна выразиться эта подготовка?)... „собираться... атаковать”, но не содержит указаний на конец, венчающий дело. И в то время, когда Суворов свою программу штурма Измаила проводил в сознание каждого бойца, объявив ее войскам, Куропаткин делал из своей резолюции секрет, известный только некоторым приближенным, которые шопотом, конфиденциально передавали ее кой-кому из офицеров, а до армии она и не дошла. Зато и результаты были диаметрально противоположные”.
„Я вынужден был вечером ехать в Мукден. Никогда не забуду картины, развернувшейся перед моими глазами. Прямо впереди, на оконечности уходящих к югу стальных рельс горящая станция, влево от нее молчаливая черная громада китайского города. Между станцией, городом и нами черная бездна, на которую только изредка, то тут, то там ляжет и осветит на мгновение складку местности, отдельное здание, отсвет пламени пожара, раздуваемого ветром.
Влево от поезда, немного позади, скрытые грядой холмов – огни бивуака полка 3-го сибирского корпуса, отведенного в резерв. Вправо огоньки обозного бивуака и, далеко назади, нарядно, празднично светит электрическими огнями поезд Куропаткина”.
„Канонада не смолкала несмотря на спустившуюся ночь. Огненные змеи, то и дело, появлялись на темном небе и падали на землю, и пламя на земле росло, /446/ вспыхивало с новой силой и появлялось на других местах. Гул рвущихся снарядов и треск пожара смешивался с лаем собак в китайском городе, ржанием лошадей на обозном бивуаке, стонами и оханиями раненых, предсмертным бредом и вскрикиваниями умирающих, среди которых стоял наш поезд. К нему все время прицепляли и прицепляли новые вагоны товарные, конечно, с полуживым и полумертвым грузом.
Старались отправить отсюда как можно больше раненых, ибо никто уже из медицинского персонала не верил в то, что раненые завтра снова не окажутся под огнем. Пути и планы нашего полководца были для всех неведомы, неисповедимы”.
„Наш поезд все ускорял ход, огни Ляояна все мелькали и мелькали, гул канонады, говор бивуаков все более замирал в отдалении, но никто из нас не уходил с площадок и не отрывал глаз от огненных точек и не отрывал своих мыслей и воспоминаний от кладбища наших надежд и упований. Жуткое чувство щемило сердце за тех, кто остался на фортах и стоял теперь там под огненным дождем с неба в ожидании своей очереди умереть без победы”...
„Я уезжал с полной уверенностью, что вернусь еще сюда под Ляоян, побываю на этих фортах, так как знал со слов чинов штаба, шедших от Куропаткина, что решено продержаться хотя неделю — до полного разбития Куроки, нас обходившего”.
„На юг движения не было. Я выбрался из Мукдена на одном из локомотивов, спешно потребованных на станцию Янтай. Прибыв туда через час, мы узнали страшную новость: поезда далее не ходят, потому что Ляоян уже очищается. Слухи были самые сбивчивые, неясные, разноречивые, сходившиеся только в одном, что мы разбиты. Говорили, что еще утром 21-го числа наши дела были „ничего себе”; на востоке мы, будто бы, загнали три дивизии Куроки в реку и затопили их, зато на юге мы сбиты и Оку идет в обход на Мукден”. /447/
„Правда известна. Трагизм этой правды заключался тогда для нас в той неожиданности, с которой все произошло, в той быстроте и внезапности, с которою роковым образом изменилась тогда для нас обстановка. Еще утром на фортах войска кричали „ура” в ответ на прочитанную им телеграмму об одержанном успехе над Куроки, а после, полудня пришло приказание очищать форты в Ляояне. Генерал Куропаткин объясняет эту перемену фортуны „неожиданным исчезновением с поля сражения двенадцати тысяч полных сил и здоровья бойцов”, составлявших злополучную дивизию генерала Орлова”.
„Было ли это исчезновение неожиданным и оно ли было причиной неудачного исхода ляоянской операции — об этом мы поговорим потом, а сейчас вернемся к фактам. На станции Янтай происходило сущее столпотворение. Все пути ее были забиты поездами, в которые спешно грузились раненые; вместе с ранеными забивались здоровые, но деморализованные люди полков 54-й дивизии. Они же запружали всю станцию, отыскивая воды, хлеба и свободного места в отходивших поездах. Каждый из прибывавших поездов они встречали дикими, бессмысленными криками, в которых ничего нельзя было разобрать, и ордою бросались на него. На перроне толпы офицеров всех рангов и положений. На всех лицах полная растерянность; никто не знает, что будет дальше и что теперь делать. Ждали Куропаткина, но никто не знал, где он, и все за него беспокоились”. /448/
„С каждой новой волной людей и повозок, прибывавших к Янтаю со всех сторон, безпорядок, суета и растерянность на станции все увеличивались. День склонялся к вечеру, а командующего армией все еще не было и по-прежнему никто не знал, где он. Нервность и озлобление людей росли, и уже тут говорили о необходимости передачи командования манджурской армией в другие руки. Всю ночь и все утро наш поезд обгонял группы солдат, шедших вдоль полотна железной дороги на север.
— Кто вы? — спрашивали мы их порой на остановках поезда.
— Мы в прикрытии к обозу. — отвечали они.
— Где же ваш обоз?
— Там.
И они махали рукою назад.
— Какое же вы прикрытие, если вы от него по одиночке ушли вперед, а неприятель сзади.
Становятся в тупик и потом заявляют:
— Мы слабосильная команда.
— Если вы команда, так командой и идите.
Молчат — только некоторые откровенно признаются: Мы на станцию, чайку попить.
— Полное распутство! — воскликнул с негодованием ехавший в поезде уполномоченный Красного Креста.
„Он был прав, конечно, в своем негодовании, но так „распутничали” теперь те самые люди, которые два-три дня назад поражали всех своей дисциплиной, своей доблестью, своей стойкостью, своим сознательным самопожертвованием во славу Родины. Что сделано было для того, чтобы поддержать это редкое, по своей высоте, настроение армии? — Ничего. И все — чтобы убить ее дух”.
„Припоминается разговор в этом же поезде с одним солдатом Инсарского полка, о поведении которого, как и других полков 54-й дивизии, говорили ужасные вещи.
— Ну, как же вы воевали? — спросил я его.
— Плохо воевали, весь полк потеряли.
— Да почему так вышло? /449/
— Говорят, начальство ошиблось. Рано с позиции сняло. Да и насчет первого корпуса также ошибка вышла — не поспел во-время...
Но начальство в ошибках не признавалось. Оно оправдывалось на разные лады; искало причины неудачи очень далеко, а в объяснении происшедшего стремилось убедить всех в своей прозорливости. Так неудачу под Ляояном Куропаткин объяснял прежде всего тем, что созданный им план кампании был разрушен приказанием из Петербурга идти на выручку Порт-Артура. От Вафангоу — и — все неудачи...
— Мы предвидели оставление Ляояна, говорил строитель ляоянских укреплений генерал Величко одному железнодорожному офицеру. Это был только тет-де-пон.
Согласите это с тем, что 18-го вечером говорил, любуясь видом битвы, командующий армией ,,...а послезавтра, Бог даст, мы их погоним”... И с переданным 18-го утром войскам приказанием Куропаткина — „стоять тут до последнего”... Перед Петербургом оправдаться было трудно, но помогло несчастье с дивизией Орлова. ,,...Неожиданное исчезновение с поля сражения двенадцати тысяч полных сил и здоровья бойцов — всеподданнейше доносил генерал Куропаткин 29-го августа — тяжело отразилось на положении дел на нашем левом фланге. Мы потеряли прекрасную позицию на высотах, которая должна была служить опорою для нашего наступления /450/ с левого фланга, а японцы, распространившись на север, к 5 часам пополудни заняли всю гряду высот и янтайские копи... Левый фланг армии с занятием японцами янтайских копей оказался необеспечен”.
„Разберем только две эти фразы из донесения, которое, при беспристрастном к нему отношении, должно почитаться обвинительным актом, составленным на самого себя генералом Куропаткиным.
Он называет солдат дивизии генерала Орлова „бойцами”, полными сил и здоровья, между тем составленные из запасных прибывали в Ляоян в конце июля месяца, и все, кто их видел, говорили: „ну, не золото”. Это были старики лет за сорок, призыва конца восьмидесятых годов... И вот этих-то, не бывших еще в бою „бойцов” поставили на ответственный пост — на позицию, которая должна была служить опорою для нашего наступления с левого фланга”.
„Что же было сделано для того, чтобы они могли выполнить свое назначение — быть действительно опорою наступления нашего фланга, или обеспечить его отпором наступлению японцев. Ничего. А между тем для самого поверхностного наблюдателя событий было ясно, что именно на нашем левом фланге завершится ляоянская битва. Ведь план действий самого же Куропаткина заключался в том, чтобы, развернув армию между позицией 17-го армейского корпуса у деревни Сыквантунь, и высотами у янтайских копей, приняв за ось позицию у Сыквантуня, произвести захождение армии левым плечом вперед, дабы взять во фланги японские позиции, тянувшиеся от Танцзыхе и Квантуна, по направлению к янтайским копям. В свою очередь и от японцев мы должны были ожидать наступления с обходом именно в этом направлении. На это указывал не только целый ряд предшествовавших боев, в которых /451/ японцы всегда угрожали обходом именно левому флангу наших позиций с целью прижать нас к Ляохе и нейтральной Монголии, но и вся обстановка боя под Ляояном”.
„Казалось бы, после этого, усиление позиции Сыквантунь янтайских копей фортификационными сооружениями являлось делом обязательным и вполне осуществимым заблаговременно. Но этого сделано не было и оборону этой прекрасной и важной позиции составили только слабые, впалые груди наименее надежных бойцов манджурской армии. К тому же их совершенно не ознакомили с местностью, не снабдили картами и колонновожатыми. Не мудрено, что они заблудились в этом море гаоляна, который можно было снять, уничтожить, если бы войска своевременно заняли эту позицию; но они потонули в нем, осыпаемые пулями своих и японцев”. „Об отсутствии заблаговременной подготовки этого участка ляоянского поля сражения, долженствовавшего по плану нашего вождя быть опорою наших решительных операций, можно еще судить и по отсутствию организации санитарной помощи раненым на этом участке. Я сам видел их, доставленных в Янтай и в Мукден в закопченых углем вагонах железнодорожной ветки на янтайские копи. Страдальцы были брошены прямо на толстый слой каменноугольной пыли... Было мягко, но антисанитарно”.
„Генерал Куропаткин находился неизвестно где, его местопребывание никто не знал, так что даже наместник прибыл из Харбина в тревоге за участь Куропаткина. Говорили, что еще раньше генерал Жилинский запрашивал генерала Сахарова, где находится командующий армией, но ответа не было ни вчера, ни сегодня”. /452/
Только 23-го, около полудня, он объявился, прислав генерала Харкевича для выбора позиции на правом берегу Хунхе.
„Наша армия отходила к Мукдену, не оставляя противнику никаких трофеев”. Это все, чем мог скрасить Куропаткин свою телеграмму от 29-го августа о неудаче под Ляояном. Об этом отступлении „без трофеев” потом много говорилось и писалось. За него Куропаткина восхваляли, словно победителя. Но те, кто отступал, свидетельствуют, что высшему управлению армии, командующему и его штабу — они ничем, ни единым сухарем не обязаны. Спокойное отступление без новой катастрофы обеспечено было нашим войскам их упорньм боем под Ляояном и за Ляояном. Он так утомил и расстроил японцев, собиравшихся отступить от Ляояна же вечером 18-го августа, что теперь им не до преследования израненного отступающего льва...
Однако следует считать пустой, фальшивой фразой заключительные слова цитированной выше телеграммы Куропаткина, что „в настоящее время армия расположена под Мукденом, провела ночь спокойно, обеспечена довольствием и готова к новому бою”.
Нет, армия не была еще готова к бою. Ее дух был надломлен неоправдавшейся надеждой на победу и неоправдавшейся не по ее вине. Ее вера в своего вождя была поколеблена, и многие уже тогда сознали свое заблуждение относительно полководческих талантов генерала Куропаткина. Наконец, армия была лишена единодушия, в ней была посеяна рознь. Все искали виновника неудачи и спорили о нем с горечью, злобою и раздражением изнервничавшихся людей... Были случаи самоубийства и психического /453/ расстройства. Виновник был один: это тот, кто в своем самомнении держал в своих неумелых руках все нити кампании. Но он не только не хотел сознаться в этом, но делал все, чтобы сложить свою вину на других и не дать правде обрисоваться в ее возмутительной наготе.
Печальный исход сражения объяснялся неискусными распоряжениями Бильдерлинга, недостаточною стойкостью войск его корпуса, самовольным движением генерала Орлова и бегством с поля сражения его дивизии. Но генерал Бильдерлинг оставлен был во главе его корпуса, а генерал Орлов, хотя и был отрешен от командования дивизией, но из армии в Петербург не отпущен, дабы там не стал оправдываться; впоследствии он получил другую дивизию. Пострадал тяжко и его начальник штаба, ставший жертвой искупления за чужие грехи. Это было, конечно, несправедливо, но это не могло так дурно отзываться на боевом товариществе армии, как шельмование полков 54-й дивизии, попавших после Ляояна в такое же положение, как 22-й вост.-сиб. стр. полк после Тюренчена.
Влияние только что описанного образа действий полководца, конечно, должно бытъ вполне отрицательным. Не менее отрицательное значение имело еще неумение Куропаткина выбирать людей и выдвигать достойных и награждать отличавшихся. Канцелярщина в полевом штабе заела все и всех. Нередко бывали случаи, когда уже выданные знаки отличия военного ордена отбирались назад, так как по канцелярскому расчету оказались излишне выданными, и это те знаки, которые составляют единственную награду солдата за понесенные труды и страдания, за кровь, за самую жизнь. Офицер имеет впереди карьеру и будущее материальное обеспечение, солдат же — лишь только маленький серебряный крестик, дающий ему средства лишь на самое скудное пропитание. Вредное влияние оказывали также постоянная перемена решений и громогласные объявления: „больше ни шага назад”. Это повторялось неизменно во всех безчисленных случаях, когда мы по воле того же вождя, это высказывавшего, должны были уступать удержанные грудью солдата позиции. Трудно сопоставить наступательные планы Куропаткина и блестящее нравственное состояние армии, о котором он постоянно свидетельствовал, с конечным результатом /454/ всей ляоянской операции. Несомненно только одно, что мы понесли новое и на этот раз уже крупное поражение, а в армии поселились озлобленность, рознь и полное недоверие войск к своим начальникам.
Обращаясь к стратегической стороне дела, надо рассмотреть, какою была в главных чертах стратегическая обстановка нашей армии во время ляоянских сражений. Здесь главным было то, что левый наш фланг постоянно находился под угрозою противника. Первоначальный план Куропаткина состоял, как известно, в том, чтобы, давая лишь арръергардные бои на передовых позициях, предоставить себе возможность, оперируя на обоих берегах реки, перехода в минуту необходимости к активным действиям и собрать на правом берегу реки в своих руках достаточно сильный резерв, с которым легко было бы перейти в наступление; но к моменту начала ляоянских боев этот план был вдруг почему-то изменен и Куропаткин решил упорно обороняться на айсядзянской, ляндянсянской и айпинлинской позициях, и этим не только сам отказался от возможности перехода к активным действиям и захвату инициативы в свои руки, но еще ухудшил слабую сторону своего стратегического положения в смысле опасности своего левого фланга, ибо, по мере приведения в исполнение упорной обороны впереди Ляояна, опасность для нашего левого фланга все воарастала. Нельзя не присоединиться к высказанному мнению профессора академии генерального штаба полковника Данилова, который полагает, что следовало бы манджурской армии предоставить больше свободы маневрирования, для чего следовало бы, имея в Ляояне хорошо обеспеченный тет-де-пон, занять айсядзянскую, ляндянсянскую и анпинлинскую позиции лишь с рекогносцировочными целями, т. е. /455/ производства только разведки, на передовой ляоянской позиции иметь небольшие передовые отряды, главные же силы армии сконцентрировать на правом берегу Тайдзыхе, отделив значительный резерв специально для угрожаемого левого фланга армии. Сосредоточенные на правом берегу резервные силы могли и не принимать участия в передовых столкновениях с противником, а потому сохранились бы в полном порядке и были бы вполне способны выступить в решительную минуту активно, когда для этого назрело бы время. Принятый же Куропаткиным план упорного затягивания боев у Айсядзяна, Ляндянсаня и Анпинлина потребовал большого напряжения сил и ввода в дело большей части резерва, а это повело, в свою очередь, к излишнему утомлению воиск и разброске сил, да и влекло за собой необходимость вмешиваться в детали, что было и без того так свойственно Куропаткину, а это увлекало его в мелочи и затемняло перед ним главное.
Все это было, конечно, большой стратегической ошибкой, но не она была главной причиной решения Куропаткина оставить Ляоян, не смотря ни на что мы все-таки удержались на передовых позициях, враг был истощен в конец, так что даже собирался отойти назад. Германский военный агент при нашей главной квартире, подполковлик Лауенштейн, отступление Куропаткина от Ляояна объясняет: „страхом перед призраком больших сил Куроки” и, с другой стороны, целый ряд неудач, которые терпели наши войска, и действий таких начальников, как Засулич и Штакельберг, без сомнения, поселили в душе командующего армией недоверие к своим собственным силам и к запасу нравственных сил своей армии и должны были парализовать его способность к активным и решительным действиям, так как надежда на успех при таких условиях у него была очень слаба.
Таковы стратегические причины неудачи нашей армии под Ляояном, с тактической же стороны у нас было также не мало важных недочетов. Главнейшими из них надо почитать /456/ наши организацию и ведение сторожевой службы и недостаток развития разведывания. Благодаря этому мы постоянно мало знали о противнике и переутомляли свои войска. Для сторожевого охранения мы занимали в большинстве случаев целые сплошные позиции, которые были избираемы заранее и потому отлично были известны неприятелю, мы тратили на это массу войск и все-таки располагались в виде тонкой линии с всегда слабыми резервами. Кроме того, как уже было говорено выше, наши сторожевые линии преследовали лишь только одну задачу охранения и никогда не думали о разведывании, сторожевые цепи обыкновенно отходили при первом же появлении перед ними неприятеля, они не оказывали никакого сопротивления и не заставляли противника развертывать его сил и тем обнаруживать их. Сообщив своим о появлении противника, они считали свою задачу выполненной, что же было за передовыми частями неприятеля, об этом наше охранение не заботилось. Это общий наш коренной недостаток, который был следствием ненормально поставленного обучения, мы не говорим о случаях, подобных имевшим место на Макураяме, Хунжулине или при переправе 12-й японской дивизии через Тайцзыхе, — эти случаи надо рассматривать как случайности, вследствие небрежности и недостаточного напряжения службы.
Совсем иначе было поставлено дело охранения у японцев. Они постоянно имели впереди завесу из отдельных отрядов всех родов оружия, которые хорошо видели вперед и не допускали проникновения неприятеля, за этой завесой они свободно маневрировали.Что касается специально до разведки, то это всегда является делом кавалерии. У японцев была кавалерия, правда, не вполне удовлетворительная, но в этом отношении и мы могли похвастаться лишь только /457/ в численном отношении. К тому же мы неправильно ее употребляли. Так, японцы под Дашичао имели всю свою кавалерию на своем левом фланге на равнине, тогда как у нас там были только разъезды, вся же остальная масса конницы держалась в горах. Впрочем, что касается до разведывательной части, то, конечно, эта задача японцам была гораздо легче, чем нам. Это зависело от отношения туземного населения. В то время как скитавшиееся манджуры смотрели на нас враждебно, как на „иностранных дьяволов”, они с нетерпением ожидали прихода японцев. Это чувство было очень выгодно маршалу Ойяме, так как местные жители все скрывали от нас и, с другой стороны, сообщали все подробности японцам. В то время как непроницаемое молчание окружало главную квартиру Куропаткина, в штаб Ойямы сообшались самые точные сведения. Манджуры, впрочем, скоро разочаровались в своих приятелях, чему главнейшей причиной были наша щедрость и скупость японцев, которая между прочим происходила от недостатка денег, но это с точки зрения китайских торговцев было совершенно безразлично.
Затем не малое значение имела недостаточная гибкость наших строев и наклонность к действиям большими компактными массами, это влекло за собою слабое развитие огня и большие потери. Впрочем, это вытекало из вообще слабого развития и подготовки нашего солдата, как одиночного бойца. В то время как японский солдат, ловкий и хорошо обученный был способен к самостоятельным действиям и действовал сознательно, наш требовал постоянного надзора и понукания. Один японский унтер-офицер выразил мнение, что наших легко бить, когда они идут в штыки, так как наши летят со всех ног, опустив штык и наклонив голову, /458/ не обращая ни на что внимания, и стоит только отскочить немного в сторону и всадить ему штык в бок. Эта недостаточность подготовки одиночного бойца сказывалась и на употреблении нами огня. Мы прибегали в большинстве случаев к стрельбе залпами, не расчитывая на успех одиночного огня. Вообще наш солдат оказался недостаточно хорошим стрелком.
В противоположность нам, японский солдат оказался гораздо развитее и лучше подготовленным. Кроме того, они знали отлично все за что дерутся, и потому каждый стремился к достижению одной и той же общей цели с удивительной отвагой и упорством; правда, что в этом отношении их воодушевляла глубокая ненависть, которую они питали к нам и которая выросла на исторической почве.
Снабжение и снаряжение японского солдата было также гораздо целесообразнее и лучше отвечало всем условиям, в которых приходилось действовать.
К тактическим же недостаткам надо отнести и организационные наши ошибки, которые проходили через всю войну и с которыми так мало считался Куропаткин. Мы нисколько не стеснялись с нашими боевыми и административными единицами и свободно раздергивали не только корпуса и дивизии, но даже полки и батальоны, в пользу формирования многочисленных отрядов, которым давались различные задачи и которые получали различных начальников, зачастую не имевших никакой связи с командуемыми ими войсками. Всякому /459/ военному человеку понятно, как это вредно отзывается на успехе дела, в особенности в армии, в которой вообще внутренняя спайка была уже несколько нарушена, о чем мы уже имели случай говорить ниже. На все это Куропаткин не обращал никакого внимания и все это внесло свой минус в успех общего дела.
***
25-го августа наши войска переправились через Хунхе. Но это произошло не без некоторых колебаний. Так, вопрос о том, где остановить отступавшую армию, был весьма важен.
Главнокомандующий адмирал Алексеев считал последним пределом отступления реку Шахе и не признавал возможным отходить дальше Мукдена. Оставить Мукден не считалось возможным, так как такой шаг мог послужить к поднятию престижа японцев и, кроме того, крайне невыгоден для нас в продовольственном отношении; не хотели также слишком удаляться от Порт-Артура, которому еще надеялись оказать поддержку. Хотя позиции впереди Мукдена до некоторой степени отчасти были подготовлены, тем не менее генерал Куропаткин признал нужным произвести обстоятельную рекогносцировку и тогда уже решить вопрос о месте остановки отступавшей армии. Мнения были различны.
Одни считали позицию впереди Хунхе неудобною для предстоящих операций, другие же — наоборот.
Вследствие этого было решено перевести армию за Хунхе, но вместе /460/ с тем и занять позицию впереди, на левом берегу ее, позиция эта служила как бы тет-де-поном.
Настроение армии нельзя было назвать безупречным: все недоумевали, каким образом после победоносно отбитых всех атак противника мы все-таки отступили и отдали такой важный пункт, как Ляоян, это вызывало крайнее недовольство командованием. Различные слухи о предпринимаемых неприятелем обходах внушали неопределенный страх; кроме того, в армии существовала рознь, о которой мы уже говорили выше. Многие части армии были сильно потрепаны предшествовавшими боями и понесли значительные потери, так что по численности своей далеко не отвечали тем наименованиям, которые носили, много было также недостатков материальной части. Все это вместе взятое создавало положение, при котором думать о немедленном переходе в наступление было нельзя, почему и решено было дать армии отдых до 20-го сентября, употребив это время на пополнение и исправление некоторых недостатков, которые были наиболее существенны, и на подготовку театра военных действии, в смысле устройства дорог, укрепления позиций и некоторых пунктов.
Предмостная позиция усиливалась окопами с блиндажами и крытыми ходами сообщений, устраивались всевозможные местные препятствия, населенные пункты приводились в оборонительное состояние, строились батареи для обстреливания подступов к предмостной позиции и укреплялись уступные позиции у деревень Сатхоза и Хушунь, лежащих на правом берегу Хунхе. На дороге к Телину была также выбрана позиция. Кроме того, все холмы и населенные /461/ пункты, расположенные к западу от Мукдена, были также укреплены фронтом на запад. Для обеспечения сообщений строились специально военные дороги и число мостов через Хунхе было доведено до пятнадцати. Вообще на усиление предмостной позиции было обращено полное внимание, туда доставлены были даже осадные орудия и приступлено к составлению карт местности, что было особенно важно в виду предположенного все-таки перехода в наступление. До сих пор войска наши руководствовались вполне удовлетворительной картой двухверстного масштаба, но она оканчивалась только параллельно Ляояна, а дальше к северу ничего не было, кроме четырехверстных маршрутов, далеко не достаточных для руководства. Приступили к составлению новых съемок, и, действительно, при затрате огромного труда и энергии со стороны представителей нашего генерального штаба, создали кое-что в этом отношении, но это были опять-таки, большею частью, лишь маршруты, которые не всегда вязались между собою и оставляли промежутки совсем не заполненные. Это обстоятельство сильно стесняло нас и особенно затрудняло разведки. Незнание местности и невозможность ориентироваться на ней, при незнании еще языка, делало то, что разведывание путем кавалерийских разъездов сводилось к нулю и приходилось рассчитывать только на разведчиков, которые при симпатиях местного населения к японцам были редки, да и давали плохие результаты, сведения получались весьма сбивчивые и подчас совсем неверные.
Тем временем войска понемногу укомплектовывались, к ним пришли запасные батальоны; неисправные орудия /462/ исправлялись; выздоровевшие больные и раненые из госпиталей возвращались в войска, и подходили подкрепления в виде первого и шестого армейских корпусов, направленных из Европейской России. Все это дало возможность укомплектовать роты и довести их до восьми-десятирядного состава. В это же время и наш противник находился не в лучшем состоянии. Японцы под Ляояном в конце бились уже из последнего, они понесли также огромные потери и у них ощущался недостаток в боевых припасах, а потому они также не были способны к немедленному энергичному наступлению. Но во многих отношениях их положение было все-таки лучше нашего: во-первых, нравственное состояние их было выше, огромный успех сильно приподнял дух армии и они уже не с таким сомнением и страхом относились к своему противнику, как это было вначале, а во-вторых, их сообщения были лучше наших: в то время как мы висели на тоненькой веточке единственной железной дороги и должны были базироваться на нее, они могли базироваться по своему усмотрению. В период затишья, вынужденного собственным расстройством, они работали над укреплением занятого ими Ляояна и обеспечением переправы через Тайцзыхе путем постройки мостов, перекраивали нашу железную дорогу из ширококолейной на узкоколейную, более соответствующую их подвижному составу, и приступили к устройству складов в Ляояне, Сяобихе и Бенсиху. Они также получили укомплектования и к ним подошли подкрепления в виде двух пехотных дивизий и одной резервной бригады.
Около половины сентября мы сформировали 2-ю манджурскую армию в состав которой вошли: 6-й сибирский корпус, одна казачья дивизия, 61-я пехотная дивизия и 8-й армейский корпус. Японцы также сформировали 5-ю свою армию под начальством генерала Хасегава.
Численность нашей армии к половине сентября была:
1-й сибирский корпус.........19.700 штыков
2-й ..........................................7.000
3-й ........................................16.700
4-й ........................................20.000
5-й ........................................19.000
6-й ........................................30.000
1-й армейский корпус......... 2.700
10-й ......................................19.000
17-й ..................................... 23.000
Всего ................................. 157.100 штыков. /463/
Все эти войска занимали до 50-ти верст по фронту. Против нас находилась японская армия, которая занимала около 60-ти верст по фронту и считала в своих рядах: 170.000 штыков, 6.500 сабель и 648 орудий. Пути их сообщения шли: 1-й армии на Бенсиху, Сихеян и далее на Шахедзы; І-я армия базировалась на Ляоян, Хайчен и далее на Дагушань, и 2-я по железной дороге на Инкоу. В противоположность нам они имели превосходно разработанную систему разведки при помощи лазутчиков и всегда имели точные и подробные сведения о нашем расположении и намерениях. Сами же японцы прикрывали себя как завесой из отдельных отрядов всех родов оружия, которые опирались на выдвинутые вперед довольно сильные авангарды. При такой системе охранения имели слабые кавалерийские разъезды были безсильны проникнуть к их расположение и не могли добывать никаких сколько-нибудь порядочных сведений о неприятеле, местное же население не оказывало никакого содействия.
Новый театр военных действий ограничивался: на севере рекою Хунхе, на западе реками Шахе и Ляохе, на юге рекою Тайцзыхе, а на востоке линией, идущей от верхнего течения Тайцзыхе к Фушуну. Восточная половина этого пространства в западной своей части была густо населена и местность имела холмистый характер. По мере удаления к востоку от мандаринской дороги этот характер менялся и местность становилась все более и более гористой и наконец заканчивалась дикой гористой страной, слабо населенной и почти без сообщений, /464/ последними служили исключительно горные тропы, пролегавшие к перевалам. В продовольственном отношении этот участок театра действий был крайне беден.
Все это, конечно, чрезвычайно затрудняло передвижения войск и их действия. В противоположность восточной половине западная часть театра представляла собою равнину, заселенную густым населением и хорошо обработанную. Эти часть была сплошь покрыта посевами густого, высокого гаоляна и чумизы, но последнее обстоятельство уже теперь не представляло тех затруднений, как это было раньше, ибо гаолян в большей части был снят и даже вывезен. Движение войск по этому участку не представляло особых затруднений, кроме разве глубоких и обрывистых оврагов, в которых протекали притоки Хунхе, но самые эти притоки и многочисленные маленькие речки ничему не мешали, так как повсеместно были проходимы в брод.
Наша армия устраивалась и к ней подходили подкрепления. Общественное мнение России требовало перехода к активным действиям, перехода в наступление. В это же самое время в армии имелись сведения, что японцы еще не готовы к переходу в дальнейшее наступление и что они заняты укреплением приобретенных ими позиций, почему, пользуясь осенним временем, лучшим временем года в Манджурии, генерал Куропаткин решил сам перейти в наступление, началом которого было назначено 21-е сентября. План его, в общих чертах, заключался в том, чтобы, занимая японцев демонстрациями против их правого фланга на равнине, сосредоточить большие силы на своем левом фланге и, опрокинув правый фланг японцев в Тайцзыхе, попытаться оттеснить их к Ляояну и далее. Как мы видим, план совершенно схожий с тем, который был выработан на 21-е августа, но разница в обстановке была большая. Хотя и тогда уже нравственные силы войск были надломлены, но тогда войска знали, что дерутся за Ляоян, который был предметом обоюдных вожделений: для нас, чтобы его /465/ удержать, и для японцев, чтобы им овладеть.
Итак, Ляоян был целью наших войск, теперь же эта цель исчезла и надо было создавать новую. Будущее было в тумане, никто не знал к чему все стремится дальше, общие отдаленные цели войны войска не понимали, это чувствовалось всеми и создавало неблагоприятную обстановку. Предстоящее наступление имело громадную важность, моральное значение его было огромно, но зато в случае неуспеха мы были бы окончательно разбиты, если не физически, то нравственно, что, пожалуй, еще хуже. Материально, в данное время, мы не были еще так сильно разбиты и принятые меры с этой стороны для подготовки намеченного наступления можно было признать достаточными, морально же армия была сильно пошатнута и подготовка ее с этой стороны, как труднейшая, являясь предметом первенствующей необходимости, требовала больших усилий и много сердца, ума и такта. Куропаткин чувствовал, что надо что-то сделать, что-то надо сказать войскам, надо как-нибудь объяснить им, непонятное происшедшее и дать понять, что и для чего от них требуется в будущем. И вот Куропаткин выпускает за своею подписью для распространения в войсках „Указания начальникам частей манджурской армии до ротного и сотенного командира включительно и всем начальникам штабов”. В первой части этих указаний имеется следующее сообщение: „что мы отстояли занятые нами позиции у Дашичао, Ляндянсаня и особенно геройски отстояли как передовые, так и правую позиции под Ляояном”.
Спрашивается; каким же образом при этом мы отступили к Мукдену? Это обстоятельство объяснялось неудачами в тех случаях, когда мы переходили в наступление, а основные причины таких неудач объяснены в указаниях так: „я признаю непринятие нами мер к раскрытию сил и расположения /466/ противника; вследствие чего, вместо сознательной атаки по определенному плану, мы наносили удары недостаточно и потому терпели неудачи. Не принимая в расчет воли противника, мы решали направление главного удара слишком заблаговременно. Были случаи, что мы, не зная расположения противника, распыляли войска по мелким колоннам до батальона включительно. В других случаях мы действовали без определенного плана.”
В войсках не поняли кто же это были „мы”, которые проделывали подобные элементарные, почти непростительные ошибки. Ведь все это исключительно и всецело зависило от самого Куропаткина, и все, на что он указывал к своих „указаниях”, непосредственно проделывал сам Куропаткин. Он до мелочей распоряжался на Ялу под Тюренченом, сидя за 180 верст от места действий и никогда и в глаза не видав местности, он же и расписывал войска по колоннам до батальона включительно, ничего не зная о расположении и намерениях неприятеля, он же исключительно, и один он, виноват в том, что не было общего плана, и от него зависили направления главного удара. Далее Куропаткин пишет, что, „отдавая себе отчет с полною откровенностью о причинах наших неудач при наступлении и не умаляя сделанных ошибок, вполне объяснимых в таком трудном деле “как наше военное”, он, Куропаткин, выражает надежду, что „мы, воспользовавшись уроками прошлого, в будущем будем выходить победителями в наступлении”. И вот, чтобы избежать ошибок в будущем, войскам преподают уроки из тактики:
1. „В каждом отдельном случае встречи с противником надлежит принять меры, дабы мы имели значительное превосходство в силах, чтобы одержать успех...” /467/
2. „Сблизившись с противником, надо не спешить атакою его, пока разведкою конницей, охотниками и даже боем передовых частей не будет выяснена позиция, занятая противником, ее фланги и примерно определены силы противника.”
3. „При атаке противника с фронта, следует применять охват одного из флангов.”
4. „Атака должна быть тщательно подготовлена артиллерийским огнем”.
5. „Наши части войск, предназначаемые для атаки, должны возможно искусно пользоваться местностью.”
6. „Ранее начала атаки, руководящий боем начальник обязан уяснить себе расположение противника, сделать оценку занятой им позиции, определенно передать подчиненным.”
7. „Раз начатое наступление должно вестись энергично до достижения успеха; дабы это было возможно, необходимо иметь сильные резервы и своевременно вводить их в дело.”
8. „Если передовые не достигли успеха, а были остановлены или даже отброшены противником назад, то они обязаны цепляться за каждое укрытие.”
9. „Сбитого с позиций противника надо энергично преследовать и расстреливать.”
Вот таким тактическим катехизисом Куропаткин думал повлиять на поднятие духа армии. Выписав из учебника тактики давно всем известные тезисы, он считал, что изрек „золото”, подобное тому, которое он расточал по поводу походных движений, напутствуя части 6-й вост.-сиб. стр. дивизии на Ялу. Среди солдат эти указания, которые они, конечно, знали, вызвали недоумение, а среди офицеров или насмешку или озлобление. В этих указаниях, как всякий видит, не было ни души, ни ума, ни тактики.
Нам кажется, что эти указания скорее можно рассматривать как обвинительный акт, написанный Куропаткиным, но не с целью раскаяния или признаия своих ошибок, а с целью неопределенного обвинения других.
Назначив на 21-е число переход в наступление, 19-го сентября Куропаткин отдал следующий приказ по армии: „Более семи месяцев тому назад враг /468/ вероломно напал на нас в Порт-Артуре ранее объявления войны. С тех пор много подвигов содеяно русскими войсками на суше и на море, которыми справедливо может гордиться наша родина, но враг не только не повержен во прах, но в гордыне своей еще продолжает помышлять о полной победе над нами. Войска манджурской армии, неизменно сильные духом, до сих пор не были достаточно сильны численно, чтобы разбить выставленные против них японские армии. Требовалось много времени, чтобы одолеть все препятствия и усилить действующую армию в такой мере, чтобы она с полным успехом могла выполнить возложенную на нее трудную, но почетную и славную задачу. Вот почему, несмотря на многократное отражение атак японцев на наши позиции у Дашичао, Ляндянсаня и на позиции у Ляояна, я не признавал своевременным использовать эти успехи переходом в наступление и приказывал отступать. Вы покинули геройски обороняемые вами позиции, заваленые грудами японских трупов, покидали их, не тревожиемые врагом, и в грозной готовности к новому бою отходили назад на подготовленные заранее новые позиции после пятидневного боя под Ляояном, нанеся японцам тяжкие потери. Отстояв с полньм успехом все передовые и главную позицию, вы отошли к Мукдену при самых тяжелых условиях. Атакованные во фланг вышедшею армией Куроки, вы двигались по непролазной грязи, ведя бой днем и ночью, вытаскивая на руках орудия и повозки, и отошли к Мукдену при самых тяжелых условиях, не оставив пленных, унося с собою всех раненых, сохранив все обозы. Я приказывал вам отступать с горестью в сердце, но с непоколебимою верою, что отступление наше на подходящие подкрепления было необходимо для одержания над врагом, /469/ когда наступит для сего время, решительной победы. Державною волею Государя Императора, для борьбы с Японией назначены силы, вполне обезпечивающие за нами победу. Все трудности, дабы передвинуть эти силы за 10.000 верст, самоотверженно преодолеваются несокрушимою энергией и талантом русских людей всех ведомств, всех чинов и положений, приставленных к этому делу, небывалому в истории войн по своей трудности. Сотни тысяч людей, многие десятки тысяч лошадей, повозок, милльоны пудов груза непрерывною железнодорожною рекою переливаются в течение семи месяцев из Европейской России и Сибири в Манджурию и с течением времени этот поток все крепнет, все ширится. Если окажется не достаточным присланных уже полков, придут новые, но непоколебимая воля Государя Императора, дабы мы победили, будет неуклонно исполнена. До сих пор противник наш, пользуясь большею численностью и охватывающим нас расположением своих армий, действовал по своей воле, выбирая удобное для него время для нападения на нас. Но теперь уже настало желанное и давно ожидаемое время идти самим вперед, на встречу врагу. Пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы манджурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление. Вы должны, однако, непрерывно помнить, что для победы над сильным и храбрым противником, кроме численности войск, необходимы твердая решимость всех чинов армии от мала до велика одержать эту победу, каких бы жертв для сего ни потребовалось. Проникнитесь все сознанием важности победы для России, в особенности помните, как нужна она нам, дабы скорей выручить наших братьев в Порт-Артуре, семь месяцев геройски отстаивающих вверенную им крепость. Наша армия, крепкая единением с царем и всею Россиею, во все войны, ведомые нами, совершала великие /470/ подвиги на защиту престола и родины и заслужила почетную славу среди всех народов... Помните ежечасно, что вам, доверием Государя, вверено поддержание чести и славы русской армии. Державный Вождь земли Русской молится со всею Россией за нас и благословляет нас на новые самоотверженные подвиги. Подкрепляемые этого молитвою, с глубоким сознанием важности выпавшей на нас задачи, мы должны идти вперед безтрепетно, с твердою решимостью исполнить свой долг до конца, не щадя живота своего, и да будет над всеми нами воля Господня”.
Этот приказ не дышет энергией полководца, верящего в свои силы, и слабо выражает уверенность в победе; хотя в нем и достаточно красивых слов и фраз, но он все-таки сух, а главное, широко вещателен, он слишком длинен, а, как известно, длинные приказы плохо читаются войсками и, что самое важное, не оставляют в душе тех, к кому они относятся, того впечатления, на которое рассчитаны.
***
В половине сентября наша армия в числе 157.100 штыков, с соответственным числом кавалерии, при 600 орудиях находилась впереди Мукдена и была расположена следующим образом:
А) Правое крыло под общим начальством генерала Бильдерлинга, имея штаб в Мукдене, располагалось:
1) 10-й корпус генерала Случевского: 9-я и 31-я пехотные дивизии, 1-й Оренбургский казачий полк, 6-й саперный батальон и 5-й мортирный полк занимали предмостную укрепленную позицию, выдвинув авангард к Хуаншаню.
2) 17-й корпус генерала Волкова: 3-я и 35-я пехотные дивизии, 2-я кавалерийская бригада и 17-й саперный батальон, располагался у южной окраины Мукдена, имея авангарды:
а) 5 батальонов, 16 орудий и 5 эскадронов — в Сахепу.
б) 2 батальона, 8 орудий и полэскадрона – в Шиндинпу.
в) 1 батальон, полэскадрона — в Куанлинпу.
3) Отряд генерала Дембовского, в составе: 6 батальонов 54-й пехотной /471/ дивизии, 4 батальонов 71-й пехотной дивизии, 24 орудий 28-й артиллерийской бригады, 4 сотен Терско-Кубанского полка, 4 сотен 1-го Аргунского казачьего полка и 5-го Восточно-Сибирского саперного батальона, — всего: 10 батальонов, 24 орудия, 10 сотен и один батальон саперный находились у Сыфанту.
4) Конница располагалась в двух группах:
а) Генерала Самсонова: 4-й, 5-й и 8-й сибирские казачьи полки и 20-я конная батарея: всего 18 сотен и 6 конных орудии у Фындяпу.
б) Генерала Грекова: 11-й и 12-й оренбургские казачьи полки и 11-я конная батарея — всего 12 сотен и 6 конных орудий у Пхуцзыяна.
Всего в правом крыле у генерала Бильдерлинга было: 74 батальона, 58 эскадронов и сотен, 284 орудия и 11 иженерных рот.
Б) Левое крыло под начальством генерала Иванова, штаб которого находился в Фушуне, располагалось:
1) 3-й сибирский корпус под командой генерала Иванова, в составе 3-й и 6-й восточно-сибирских стрелковых дивизий, 6-го Енисейского пехотного полка, 7-го Красноярского, 2-го Читинского казачьего полка и 2-го восточно-сибирского саперного батальона, стоял в Фушуне.
2) 2-й сибирский корпус под начальством генерала Засулича, в составе 5-й восточно-сибирской стрелковой дивизии и 3-го восточно-сибирского саперного батальона, находился в Тиндяюе.
3) Отряд генерала Ренненкампфа, в составе 4 батальонов 54-й пехотной дивизии, 1 батальона 1-й сибирской пехотной дивизи, 8 орудий 26-й артиллерийской бригады, 6 сотен 2-го Нерчинского казачьего полка и 6 сотен 2-го Аргунского полка, всего: 5 батальонов, 8 орудий, 12 сотен, — располагался в Фаншине.
4) Отряд генерала Петелева, в составе 3-х батальонов 54-й пехотной /472/ дивизии, 4 орудий 26-й артиллерийской бригады, 6 сотен 2-го Нерчинского казачьего полка — всего 3-х батальонов разных полков 1-й сибирской пехотной дивизии, 4 орудий 26-й артиллерийской бригады, 1 сотни 10-го Оренбургского казачьего полка и 6 сотен 2-го Дагестанского полка, всего: 6 батальонов, 4 орудия, 7 сотен, — занимал Далинский перевал.
5) Отряд генерала Экка, в составе 8 батальонов 71-й пехотной дивизии, 16 орудий 16-й артиллерийской бригады и 2-х сотен 1-го Аргунского полка, всего: 8 батальонов, 16 орудий и две сотни, занимал Инпань.
6) Синзинтинский отряд в составе 1 батальона 71-й пехотной дивизии, 4 орудий 26-й артиллерийской бригады и 2 сотен Амурского казачьего полка, всего: 1 батальон, 4 орудия, 2 сотни, находился у Синзинтина.
Всего на левом крыле у генерала Иванова было: 64 батальона, 128 орудий, 16 пулеметов и 11 инженерных рот.
В) Связью между правым и левым крыльями служил І-й сибирский корпус генерала Штакельберга, который, имея в своем составе 1-ю и 9-ю восточно-сибирские стрелковые дивизии, Приморский драгунский полк и 1-й восточно-сибирский саперный батальон, всего: 24 батальона, 6 эскадронов, 64 орудия, 16 пулеметов и 5 инженерных рот, находился в Фулине.
Г) Для разведывания о противнике перед фронтом армии, располагаясь у Кианхутуня, находился отдельный конный отряд генерала Мищенко в составе: 11 сотен Забайкальской казачьей бригады, 12 сотен Уральской казачьей бригады, 6 орудий 1-й Забайкальской казачьей батареи и 2-х орудий конно-горной батареи, всего: 23 сотни и 8 орудий.
Д) Для охраны флангов армии были назначены:
1) Правого фланга - отряд генерала Коссоговского. Отряд этот располагался /473/ у Каулитуна и имел в своем составе: 4 батальона 71-пехотной дивизии, 1 батальон 1-й сибирской пехотной дивизии, 8 орудий 28-й артиллерийской бригады, 4 орудия 4-го сибирского артиллерийского дивизиона и 3 сотни Амурского казачьего полка, всего: 6 батальонов, 12 орудий и 3 сотни.
2) Левого фланга - отряд полковника Мадритова, который находился у Хуанженсяна и состоял из одного батальона 1-й сибирской пехотной дивизии, 4-х сотен 10-го Оренбургского казачьего полка, 1 сотни Уссурийского казачьего полка, 1 сотни кавказцев и 2-х охотничьих команд, всего: 1 батальон, 2 охотничьих команды и 6 сотен.
Е) Общий резерв армии состоял из 56 батальонов, 200 орудий, 8 сотен и 7 инженерных рот и располагался в двух группах:
1) 4-й Сибирский корпус генерала Зарубаева у Мукдена. В состав этой группы входило 24 батальона, 104 орудия и 3 инженерных роты, а именно: 8 батальонов 2-й сибирской пехотной дивизии, 16 батальонов 3-й сибирской пехотной дивизии, 32 орудия 1-й сибирской артиллерийской бригады, 60 орудий сибирских артиллерийских дивизионов, 12 мортир восточно-сибирского мортирного полка и 4-й восточно-сибирский саперный батальон.
2) 1-й армейский корпус генерала Мейндорфа у Пухе и Тава. В состав этой группы входило: 32 батальона, 96 орудий, 6 сотен и 4 инженерных роты, а именно: 22-я и 37-я пехотные дивизии, 7-я и 43-я артиллерийские бригады, 7 Сибирский казачий полк и один саперный батальон.
Ж) Кроме того, в Мукдене в качестве постоянного гарнизона находились: один батальон 1-й сибирской пехотной дивизии, 5 сотен Уссурийского полка и одна сотня Амурского казачьего полка, а всего: 1 батальон и 6 сотен. /474/
Независимо сего, в Мукдене находились еше следующие части, не входившие в состав отрядов: 1-я, 3-я и 4-я горные батареи — 24 орудия, восточно-сибирская осадная рота — 11 орудий, восточно-сибирская воздухоплавательная рота и восточно-сибирский понтонный батальон — две роты.
Вся манджурская армия базировалась главнейшим образом на Харбин, промежуточные же базы были Телин и Чантоуфу.
***
К этому же времени японские войска располагались следующим образом:
1-я армия Куроки имела штаб в Даяопу.
а) 2-я японская дивизия в районе Баньлпуцза Тумынлин – Хуалин.
б) 3-я резервная бригада в Бенсиху.
в) Гвардейская и 12-я японские дивизии к востоку от Янтайских копей.
Всего в первой армии было: 76 батальонов, 18 эскадронов и 278 орудий.
Авангарды были выдвинуты:
1) На реку Тайцзы и выше Бенсиху.
2) На Хуанлинский перевал.
3) На Чансадинский перевал и
4) на Сяолнхуецзы.
4-я армия генерала Нодзу имела штаб в Лотатае.
а) 5-я и 10-я японские дивизии и одна резервная бригада располагались к югу от железнодорожной ветки Янтай-копи — Янтай.
б) Авангарды этой армии находились: у Панлянсанцзы, у Кушуцзы, у Улптанцзы и у Тумынцзы. /475/
Коммуникационной линией служила дорога: Ляоян — Хайчен — Симучен — Сюянь и Дагушань.
2-я армия генерала Оку имела штаб в Дафанцзяне.
а) 3-я, 4-я и 6-я дивизии, три резервные бригады, одна артиллерийская бригада и одна отдельная кавалерийская бригада располагались к северу от Ляояна и к западу от мандаринской дороги.
б) Авангарды этой армии находились: у ст. Янтай, в Шилихе, Датусанпу, в Сандену, в Чжамтане, в Коляяман, в Сяобейхе.
Коммуникационной линией служила дорога вдоль полотна железнодорожной дороги до Инкоу и водная линия.
Всего во всех этих трех японских армиях насчитывалось около 144.000 штыков, 6.500 сабель и 648 орудий; кроме этого, у японцев существовал сверхкомплект в 26.000 чел., который доводил их численность до 170.000 человек.
***
С отходом нашим от Ляояна, значительная часть богатейшей и населеннейшей части Манджурии переменила хозяина и скоро туземцам, с таким нетерпением ожидавшим прихода японцев, пришлось разочароваться в новых пришельцах. Кроме слишком большой расчетливости, которую проявляли японцы и которая так не нравилась китайским торгашам, японские солдаты весьма свободно относились к чужой собственности, так, например, они стали красть у /476/ туземцев кур и цыплят и жечь в виде топлива двери, оконные переплеты и прочие деревянные части китайских построек, распоряжаясь как с своею собственностью, это, конечно, было сильно не по нутру местному населению. Окрестные деревни посылали массу беглецов в город, куда китайцы увозили своих женщин из переполненных японцами окрестных селений, спасая их от последних. Впрочем, справедливость требует сказать, что это происходило не от недостатка скромности или целомудрия японцев, а скорей от разницы воззрений того и другого народа на взаимные отношения. Так, например, японцы нисколько не считали предосудительным брать свои ванны в присутствии прекрасной половины китайского населения и одновременно бывали крайне шокированы при виде поцелуев и объятий, которые сопровождали проводы и встречи китайских семейств. Но все это, впрочем, не имело практического значения на отношения между туземцами и пришельцами, и как наша щедрость и добродушие не создали нам друзей местного населения Манджурии, так и противоположные свойства японцев не создали им врагов и попрежнему в местном населении они встречали полную готовность помогать им всем, что только было в их /477/ возможности. Этому, быть может, помогало то обаяние победителей, которое сопровождало японцев после их победы под Ляояном.
До сих пор мы старались дать посильное нам описание хода военных событий в период времени ляоянских операций и уяснить их военное значение, но Ляоян и его переход в руки японцев имеет еще и другое международное значение, так как весь мир смотрел за перипетиями этой великой драмы и, кроме того, имел большое значение для самих сражающйхся народов. Несомненно, что велико было торжество японцев при получении известия о ляоянской победе, и токийская толпа блестяще отпраздновала это событие. В Токио было устроено грандиозное шествие, в котором приняло участие все население столицы: служащие в государственных и многочисленных частных учреждениях, студенты, мастеровые и рабочие, девушки, женщины и дети в праздничных нарядах несли разноцветные бумажные фонарики, оловянные трубы и разноцветные хоругви, с лубочными изображениями бегства Куропаткина, и повсюду развевались знамена национальных цветов, все это шествие направлялось к роскошно иллюминованному зданию главного штаба армии, где и стало ожидать новых известий с театра войны. Но не трудно было видеть, что это шумное ликование толпы не было всеобщей полной национальной радостью, для которой чего-то не хватало. Этим чем-то было то, что как непосредственные участники на театре войны, так и прочие более /478/ серьезные представители нации ожидали большего успеха, они рассчитывали видеть нашу манджурскую армию совершенно уничтоженною под Ляояном, окруженную там и вынужденную положить оружие. Увлеченные своими предыдущими легкими успехами, они не рассчитывали увидеть столь упорное сопротивление, которое стоило им стольких жертв и усилий, после чего наша армия была вновь готова встретить врага и оказать такое сопротивление, силу которого они уже хорошо знали по Ляояну. Эта неполнота победы чувствовалась всеми и умаляла торжество. Торжественный факельцугр в Токио, который только что описан, был скорее результатом желания скорее использовать различные праздничные приготовления, заготовленные к моменту падения Порт-Артура. Несколько дней спустя, после овладения Ляояном, японский император отправил в армию послание, в котором раздавалось много всякого рода наград отличившимся воинам, но сказывалось отсутствие увлечения иллюзиями победы. В послании этом прежде всего бросалось в глаза выражение поожелания скорейшего и благополучного окончания войны, до которого от падения Ляояна было еще очень далеко. Таким образом, мы видим, что император, а за ним и многие не разделяли восторгов уличной толпы. К таковым принадлежали и войска действующей /479/ японской армии, и все бывшие на поле действий. По поводу этого один корреспонент Рейтера говорит, что японцы, наоборот, не только не радовались, а были опечалены, что их план разрушился, так как рассчитывали, что со взятием Ляояна вся наша армия в Манджурии будет уничтожена. Ни в каком случае они не рассчитывали на такое жестокое сопротивление, которое невольно вызывало их уважение. Привыкнув раньше видеть постоянный успех в их тактике обходов и иногда чуть не полное окружение неприятеля, после чего следовало обыкновенно очищение занятых позиций, они сильно были удивлены, увидав воочию тот риск, с которым для них самих были сопряжены их обходные операции. Правда, японцы взяли все-таки Ляоян, но заплатили за него через чур дорогой /480/ ценой, да, кроме того, испытали страшный момент, когда их правофланговая армия генерала Куроки была на один волосок от полной гибели и испытали также неприятное чувство видеть нашу манджурскую армию не обессиленной и разбитой, а сравнительно спокойно и в порядке отходящей по направлению к Мукдену. Но все это для нас плохое утешение и мы напрасно бы радовались тому впечатлению, которое произвело известие, что наша армия отошла на Мукден. Военная столица наша на Дальнем Востоке все-таки была взята, и решительно все равно какою ценою купил этот успех противник.
Потеря Ляояна была очень тяжела для нас, тем более, что мы очень хорошо знали, как умеют японцы использовать свои новые приобретения. Ляоян был очень запущен и почти непроходим, когда маршал Ойяма сделал его своей столицей. А через неделю он был уже приведен в порядок и наша часть города, где был наш поселок, обратилась в настоящий японский городок. С приобретением Ляояна, особое аначение для японской армии приобретал и город Инкоу, как пункт, через который, главнейшим образом морем, доставлялось все необходимое для войск и откуда по водньм и железнодорожным путями все развозилось по частям войск. Это было особенно приятно японцам, тем более, что в благоустроенной японской армии особенно заботились о том, чтобы не только доставлять своим солдатам все необходимое, но и, по возможности, окружать их при всяком случае наибольшим комфортом, заботились не только об обильной и привычной им пище, но и снабжали их даже сигаретами. Японские военноначальники очень ценили высокий дух своих солдат. Сам маршал Ойяма утверждал, что дух солдат /481/ был очень высок в особенности в течение последних десяти дней непрерывных, тяжелых и кровопролитных боев под Ляояном и удивлялся их высокому патриотизму. В тылу японцев постоянно находились огромные запасы всевозможных продовольственных продуктов, и вся трудность заключалась в подвозе их к фронту войск, что не всегда могло быть своевременно сделано, и потому очень часто приходилось людям по целым дням ничего не есть или довольствоваться небольшой горсточкой риса; но, за то, при малейшем затишье или остановке им доставлялось все в изобилии, их даже баловали. Японцы отлично понимали, что усилия, употребленные людьми для одержания победы, не могут удовлетворяться одними обещаниями, а требуют немедленного и по возможности полного удовлетворения, в особенностн в тех тяжелых жизненных условиях, в которых люди в то время находились. Как ни велик был подъем духа японских солдат, вызванный победой, они, однако, все-таки не были слепы к тем удобствам, которые рассчитывали получить в Ляояне, в особенности, когда узнали об уходе оттуда Куропаткина. /482/
Что касается до нас, то прежде всего обращает на себя внимание то странное обстоятельство, что мы преждевременно радовались первым боям под Ляояном, принимая отбитые атаки второй и четвертой японских армий за победы, которые признавались даже некоторыми нашими авторитетами, — иллюзия была до такой степени сильна, что этому верили даже некоторые из самих участников, и об ней писалось в наших оффициозных печатных органах. Но скоро эти иллюзии победы разлетелись, кяк дым, и для мыслящей части нашего общества сделалось совершенно ясным, что победы никакой не было, а существовала лишь тяжелая борьба, которая скоро должна была печально для нас кончиться. Это ошущение отягчалось еше сознанием, что ничтожные японцы еще раз одержали над нами верх, и смягчалось известиями, что большая часть нашей армии благополучно выбралась из Ляояна, что и репутация России еще не окончательно погублена.
Около 4-го сентября было, наконец, получено донесение Куропаткина о ходе дел за время ляоянских боев. Оно было так /483/ ловко составлено, что многих ввело в обман и произвело даже отчасти благоприятное впечатление, нашлись авторы, которые, по недомыслию или по недостатку наблюдательности, а, может быть, и подкупу, выражали такие мысли: „Основная идея вождя русской армии начинает пробиваться во все щели в армии, выступает во всем блеске своей ясности и величия, поднимая бодрость, вселяя веру, надежду, силы и уверенность в победе. Таким образом, второй период войны застает японские войска закаленными в боях, но ослабленными непрерывной долгой и напряженной боевой работой. Все, что могла, Япония выбросила на театр военных действий и высылаемые ею теперь резервы не усиливают армии, а лишь пополняют ее убыль”. /484/
Генерал Куропаткин от 28-го августа донес на высочайшее имя следующее:
„На основании выясненных ныне подробностей веденных различными корпусами армии боев с 13-го августа представляется возможность представить Вашему Императорскоиу Величеству нижеследующую общую оценку сих боев. К 13-му августа Манджурская армия занимала тремя группами позиции у Цегоу и Анпина на левом фланге, у Ляндянсаня в центре и у Аншанчжаня на правом фланге. 13-го августа японцы перешли в наступление по всему фронту. В центре, у Ляндянсаня, все атаки японцев были отбиты; на левом фланге, после упорного боя, мы удержали за собою главную позицию у Анпина, но японцы овладели позицией у Цегоу и этим стали угрожать пути отступления левофлангового корпуса по долине реки Танхе. В то же время обозначился обход значительными силами левого /485/ фланга нашей позиции у Аншанчжаня. Использовав позиции у Ляндянсаня и Анпина в смысле выигрыша времени и нанесения противнику весьма больших потерь, я отвел все корпуса армии на передовые позиции у Ляояна. Вследствие гористой местности на восточном фронте и распустившихся от дождя дорог на южном фронте, двухдневный марш к Ляояну был весьма труден, и только благодаря самоотверженной работе всех чинов войск на восточном фронте, совершился в полном порядке, причем с неимоверными трудностями были протащены через перевалы вся без исключения артиллерия и все обозы; при этом часть орудий пехота протащила через горы на руках. Как ни труден был переход под напором противника через горы, но движение по равнине оказалось еще затруднительнее; в левой и средней колоннах нам удалось благополучно отвести к Ляояну всю артиллерию и обозы. Путь правой колонны, проходившей по наиболее затопленной местности западнее железной дороги, был особенно тяжел. Между тем противник в значительных силах наступал на наши арръергарды, которые вели с ним упорный бой. Одна из батарей, снявшись с позиции, при дальнейшем отступлении, попала на топкое место и ее начало засасывать. Отрядом были употреблены все меры спасти батарею, в одно орудие /486/ впрягалось до 24 лошадей, роты пехоты старались на лямках сдвинуть орудия; но лошади и люди сами завязали настолько, что многие нижние чины не могли сами высвободиться из топи и им приходилось подавать помощь. С целью дать время батарею вытащить, аррьергард генерала Рутковского задержался на позиции больше, чем бы то следовало, и через это понес значительные потери. Несмотря на все эти усилия и жертвы, завязнувшую почти на всю высоту колес, батарею пришлось оставить.
16-го августа армия сосредоточилась у Ляояна. При этом один корпус занял позицию на правом берегу Тайцзыхе, а остальные корпуса на левом.
17-го и 18-го августа японцы с большой энергией атаковали наши передовые позиции, но были всюду отбиты с огромными потерями. Упорный бой на нашем правом фланге и в /487/ центре, сопровождавшийся многочисленными контратаками, доходившими до удара в штыки, потребовал расхода как частных резервов, так и части моего резерва. В течение 18-го августа вполне обозначилась переправа на правый берег Тайцзыхе значительных сил из армии Куроки. Так как в течение 17-го и 18-го августа на наш левый фланг, против которого должна была действовать армия Куроки, атаки велись сравнительно с атаками на позиции центра и правого фланга весьма слабо, то с полным основанием можно было предположить, что главные силы Куроки предназначены были для обхода нашего левого фланга и для действия на наши сообщения. При такой обстановке я решил, отведя войска с передовых позиций на главную, сосредоточить значительные силы против армии Куроки и попытаться прижать эту армию к реке Тайцзыхе, проходимой в брод только в некоторых местах. Принятое решение было приведено в исполнение с полным успехом. С наступлением темноты, совершенно не тревожимые японцами, мы начали очищать передовые позиции, которые уже сослужили нам службу, обессилив противника нанесением ему тяжелых потерь.
Благодаря принятым мерам, достаточному числу мостов, правильному распределению их, устройству дорог к мостам, несмотря на темную ночь, утром 19-го августа все наши войска, назначенные для наступления, переправились на правый берег Тайцзыхе. Неприятель только к вечеру 19-го августа занял оставленные нами передовые позиции и открыл артиллерийский огонь по Ляояну.
В руки неприятеля не досталось решительно никаких трофеев. /488/
План действий переправившихся войск мною был принят следующий: развернуть армию между д. Сыквантунь и высотами у янтайских каменноугольных копей, кои должен был занять отряд генерала Орлова из 13 батальонов. Приняв затем за ось позицию у Сыквантуня, произвести захождение армии левым плечом вперед, дабы взять во фланг позиции японцев, которые тянулись от реки Тайцзыхе у селения Квантуна по направлению к янтайским копям. Наступление началось 20-го августа. Когда все распоряжения были уже сделаны, в ночь на 20-е августа командир правофлангового корпуса прислал донесение, что японцы, перейдя в наступление, ночью овладели весьма /489/ важным для нас северо-восточным участком позиции у Сыквантуня, вынудив к отступлению занимавший этот участок полк. Приходилось изменить план действий и первоначальной задачей на 20-е августа поставить обратное овладение потерянной нами позицией. Только к вечеру 20-го августа весь горный массив у дер. Сыквантунь и самая деревня были в наших руках. С 6-ти часов пополудни началось наступление и на высоту к северо-востоку от Сыквантуня, с которой накануне ночью были сбиты наши войска. Первоначально наши атаки не имели успеха; наступила полная темнота, но упорный бой бой продолжался; мы несколько раз овладевали высотой, но затем вынуждены были отступить, части перемешались и руководство боем крайне затруднилось. Тем не менее по почину частных начальников, разрозненные атаки все продолжались и наконец мы успели овладеть позицией и таким образом поставленная на 20-е августа задача на правом фланге была выполнена.
На левом фланге расположения армии в стороне янтайских копей 20-го августа произошло следующее: отряд генерала Орлова занял на высотах к югу от янтайских копей весьма сильную позицию фронтом на юг, выставив две батареи и вступив в артиллерийский бой с артиллерией противника, занимавшего позицию несколько южнее. В это время голова левофлангового корпуса уже находилась в 6 верстах от правого фланга отряда генерала Орлова. Генерал Орлов, чтобы оказать нашим войскам, занимавшим позицию у Сыквантуня, содействие, спустил часть отряда с гор и начал наступать по направлению на Сахутунь. Войска должны были двигаться по местности, сплошь покрытой гаоляном. Встреченные огнем с фронта и с фланга наступавшие части, /490/ потеряв в высоком гаоляне направление, начали отходить. Часть войск, оставшаяся на горах, тоже отошла в западном направлнии. В это время голова наступавшего левофлангового корпуса уже находилась от войск генерала Орлова всего в 2-х верстах. С оставлением этой позиции на высотах, которая должна была служить опорою для нашего наступления с левого фланга, японцы распространились к северу и к 5-ти часам пополудни заняли всю гряду высот и янтайские копи. Спешенные сибирские казачьи сотни генерала Самсонова самоотверженно защищали наши позиции, но вынуждены были отступить. Таким образом, наступавшему левофланговому корпусу, дабы продвинуться вперед, предстояло штурмовать весьма сильные позиции противника на горах, что для этого /491/ корпуса, полки которого в течение последних 5-ти дней понесли большие потери, было задачей трудной, и он отошел к деревне Лилиенгоу.
В виду того, что в ночь с 20-го на 21-е августа наши войска, занимавшие позиции у д. Сыквантунь, на которую опирался правый фланг наступавшей армии и которая таким образом являлась осьюю ее захождения, вынуждены были очистить эту важную позицию, я решил отступить к Мукдену и привел это решение в исполнение к 25-му августа. Очищение Ляояна началось 21-го августа днем и окончилось к утру 22-го августа. Все запасы войсковые били вывезены и были уничтожены запасы примерно на 8 дней на всю армию. Мосты понтонные разведены и отступили с войсками, а вновь построенные временного типа сожжены; у железнодорожного моста снята настилка. Войска отошли в полном порядке. Преследование, начатое противником, было отражено. 21-го и 22-го августа принимались меры для обеспечения армии от обхода с востока. Противник с южного фронта преследовал не упорно, но с восточной стороны войска армии Куроки перешли в наступление. Нашим войскам, занимавшим позицию у Талиенгоу, особенно в ночь на 23-е августа, пришлось выдержать упорный ночной бой с противником. Мы удержали свои позиции, и потери в одном из полков, выдержавшем наиболее горячий бой, были до 500 человек. К вечеру 23-го числа опасность одновременного удара с фронта и с левого фланга миновала. С неимоверными трудностями по продвиганию артиллерии и обозов войска отходили к Мукдену и к 25-му августа закончили отступательный марш. Сильные аррьергарды и конница прикрывали отступление. За все бои, начиная с 17-го августа, противнику не оставлено никаких трофеев. Саперные части, самоотверженно /492/ работавшие во время всех боев, оказали армии громадную услугу и при отступлении, производя починку дорог, устраивая переправы и помогая движению обозов”.
Для людей, познакомившихся со всем ходом дела ляоянской операции, оценка только что приведенного донесения совершенно ясна, но в Петербурге, в особенности в то время, не знали действительной обстановки дела и слепо верили всему, что сообшалось из действующей армии и в особенности исходило от главы нашей армии, генерала Куропаткина, которого не считали способным на искажение фактов. Стремясь свалить собственную вину на кого нибудь, Куропаткин очень смутно говорит о настояшем положении дел в отряде генерала Орлова, в его донесении бросается больше в глаза спешащий на выручку корпус Штакельберга, в действительности двигавшийся с предосудительной медленностью и подошедший к отряду Орлова только тогда, когда последний был окончательно разбит. В своем донесении он ничего не говорит о той путаннце, в которую попал генерал Орлов, благодаря его распоряжениям и многочисленным и разноречивым приказаниям. Не говорит он также и о том, что такое были войска генерала Орлова. Это были не свежие, полные сил бойцы, как назвал их Куропаткин в одном из своих донесений. Отряд Орлова был наскоро собран из запасных отдаленных сроков службы, давно уже потерявших всякое представление о бое и о солдате, как воине, между ними было много сорокалетних людей, силы которых были надорваны обычными неурядицами нашего крестьянского быта, которых Куропаткин предназначил для столь серьезной и ответственной задачи. Читая донесение Куропаткина, его отступление от Ляояна является действительно какою-то образцовою операцией, достойной великого мастера. Куропаткин особенно напирает на то, что он отступил, не оставив неприятелю „решительно никаких трофеев”, и ни слова о том, что он оставил врагу /493/ победу, честь русского оружия и вековой престиж России, считая все это лишним багажем для армии.
В Петербурге только впоследствии разобрались во всем этом, а в то время донесение его произвело вполне удовлетворительное впечатление и ему была послана нижеследугощая высочайшая телеграмма:
„Из донесений Ваших о боях под Ляояном, Я усматриваю, что держаться дольше на этой позиции нельзя было, не рискуя быть окончательно отрезанными.
Отступление всей армии при такой тяжелой обстановке и полном бездорожьи без потери орудий и обозов представляется по трудности выдающимся делом.
Благодарю Вас и вверенные Вам молодецкие войска за геройские подвиги и беззаветное постоянное самоотвержение.
Господь помощь всем вам”.
Так закончилась ляоянская эпопея и Россия успокоилась, продолжая еше верить в своего признанного кумира, что он блистательно отступил, пожертвовав /494/ Ляояном для того, чтобы тем вернее и полнее нанести поражение врагу в будущем. Так думали все, и только немногие дальновидные люди предвидели те несчастья и позор, которыми в дальнейшей своей деятельности покрыл Куропаткин нашу армию; но их не слушали и им не верили, и Куропаткин продолжал оставаться окруженным ореолом чуть ли не великого полководца. После Ляояна Куропаткин был назначен главнокомандующим, а адмирал Алексеев был отозван. Из двух зол, конечно, это было наилучшее. Удаление этого бесполезного для русского дела адмирала было необходимо, а, с другой стороны, Куропаткину предоставлялась полная самостоятельность и он мог совершенно свободно развернуть свои великие полководческие дарования и таланты. К сожалению, только последих-то у него и не оказалось.
Наши силы в Манджурии продолжали увеличиваться и предположено было /495/ еще и дальнейшее их развитие путем подвоза войск из Европейской России.
Армия разросталась до таких размеров, когда при существующей организации одному человеку управлять ею и двигать ее было уже не под силу, и потому около половины сентября последовало Высочайшее повеление о сформировании второй манджурской арми, командование которой вручено было генералу Грипенбергу.
Пока все это происходило в Петербурге, в действующей армии, в Манджурии, царила полная рознь между высшими военными чинами, ошущался недостаток в хорошо подготовленных и энергичных начальниках, многие обладали личньм мужеством, но не обладали способностью быстро схватывать обстановку и страдали недостатком инициативы для самостоятельных действий. Младшее офицерство отличалось теми же свойствами, о нижних же чинах и говорить нечего. Один из наших корреспондентов передает случай, когда солдаты, потерявшие всех своих офицеров, просили военного врача командовать ими, так как без офицера они не могут идти в атаку. В этом отношении японцы представляли резкий контраст /496/ с нами, — у них все с известной долей самостоятельности, а главное, с полным пониманием дела стремились к достижению одной общей цели, и часто бывали случаи, когда, за выбытием из строя офицеров, унтер-офицеры командовали и спокойно доводили дело до благополучного конца.
Сражение под Ляояном, на которое с болышим интересом и вниманием смотрел весь мир, повлияло и на изменение взглядов иностранных держав на Россию и Японию. Относительно японцев, все негодовали на них за особую скрытность и тайну, которой они окружили все свои операции, так, например, в армии Оку и Нодзу совсем не были допущены иностранные корреспонденты, а в армии Куроки хотя таковые и были, но находились под неусыпным наблюдением и их корреспонденции подвергались весьма строгой военной цензуре, на что много жалуется генерал-лейтейант Гамильтон. Жалобы на такое положение появились даже в японской печати. После Ляояна в положении иностранных корреспондентов при японских войсках произошла значительная перемена к лучшему. Из Токио из главного штаба была послана маршалу Ойяма нижеследующая директива: „Манифест, данный для народа, возвестил, что война основывается на строгих принципах правосудия. В указе не делается различия ни в расе, ни в религии или национальных обычаях. Единственная причина войны — сохранить мир на Дальнем Востоке, распространить благословение цивилизации и человеколюбия и провести главные национальные /497/ интересы. Надо надеяться, что эти взгляды будут высказаны и подтверждены иностранными офицерами и корреспондентами, состоящими при нашей армии. До тех пор пока закон о военных секретах не будет отменен, то дух искренности, который одушевляет нашу империю, может быть фальшиво истолкован перед целым светом”. Эта директива и послужила к улучшению обстановки деятельности иностранных корреспондентов при японских армиях.
Ляоянское сражение вызвало оживленный обмен мнений в иностранной литературе, но высказываемые в печати мнения были чрезвычайно разнообразны и зависели от расовой антипатии или симпатии и величины интересов разных держав на Дальнем Востоке. Так — Англия открыто стояла за свою союзницу Японию, Франция естественно стояла за Россию. Что же касается до Германии, то там, хотя сдержанно и спокойно, но заботливо относились к нам. Австро-Венгрия, интересы которой были связаны с Россией по Македонскому вопросу, долгое время не высказывалась ни в ту, ни в другую сторону и молчала. Но молчать долго было трудно, ибо ляоянское сражение было выдающимся событием как в военном, так и в политическом отношениях, чтобы о нем не говорить в печати, и потому там ограничились лишь констатированием факта да сообщениями о /498/ новом расположении войск воюющих сторон. В европейской печати то тут, то там выражались мнения о неполной победе японцев и возлагались упования на Куропаткина, который, сумев так искусно отступать, еще покажет себя, раз его войска находятся в непосредственном соприкосновении с неприятелем. В японские обходы больше не верили, а огромные потери, которые несли они при столкновениях даже с незначительными нашими аррьергардами, не нравились английским критикам, в утешение которым оставалась только одна ляоянская победа, в будущем же успехе своих союзников они стали сомневаться. В японской печати проглядывала обида, что их успех так мало оценен Европой. Они старались доказать всю важность ляоянского успеха, указывали, что они взяли самый богатый город Манджурии, средоточие продовольствия и базу русских, что мы были совершенно разбиты и бежали, уничтожив такое громадное количество запасов, собранных в Ляояне, что долго надо будет работать нашей железной дороге, чтобы вновь подвезти все в прежнем количестве. В это же время в английской печати говорилось, что японцы употребили целых шесть месяцев, чтобы соткать вокруг Куропаткина целую сеть и охватить ею нас, но что филе этой сети было слишком широко и добыча ускользнула и что теперь факт остастся фактом, что Курапаткин свободно ушел, имеет в своем распорежении двухсоттысячную армию и что по сибирской железной дороге к нему подвозят все новые и новые усиления. Подобные отзывы вызывали негодование японцев, они приписывали это плохому приему, который был сделан иностранным корреспондентам, и стремлением к слишком большой скрытности.
Тем не менее все понимали важность минуты, последовавшей за ляоянским сражением. Действительная скорбь Франции по поводу нашей неудачи /499/ сменялась надеждой на близкий успех в будущем. Поговаривали даже о возможности и даже выгодности заключения мира, указывая, что война эта крайне невыгодна для обеих сторон, что театром ее сделалась страна, совершенно безучастная к разыгрывавшимся событиям, что это безчеловечно и что следовало бы в этом случае принести в жертву национальную гордость общечеловеческим интересам. В газете „Тemps”, где козлищем искупления ляоянского погрома выставляется генерал Орлов, неудача наша рассматривалась не как стратегическое и тактическое поражение, а лишь только как несчастный случай, закончивший настойчивые усилия наши удержать за собою Ляоян. Германские оффициальные органы старались смягчить значение поражения нашего под Ляояном, но в неоффициальных органах печати выражались восхищения перед японской тактикой и І7-е августа 1904 года сравнивали с 17-м августа 1870 года лишь с тою разницей, что от Седана шло множество дорог по всем направлениям, по которым можно было уйти, а под Ляояном только одна дорога на Мукден, которую, конечно, мы не могли позволить перерезать. В неоффициальных органах печати Австро-Венгрии восторгались блестящими успехами японцев и хотя отдавалась должная дань упорному мужеству наших солдат, но восторги перед ведением японских атак, геройством их солдат и вообще искусством ведения войны были преобладающими. В итальянской печати превозносили тактику японских генералов и Ляоян сравнивали с Лейпцигом. Все эти повсеместные восторги и похвалы японцам ясно /500/ указывали, насколько изменились относительно их взгляды европейцев. Но особенно ясно это было проведено в одном из иностранных журналов, в котором все эти мнения рассматривались, как „упадок веры в русское всемогущество” и в то же время указывалось, что ляоянская битва неизбежно изменяла политическое положение России между прочими державами, которые крепко верили в громадность наших сил и средств, что оказывало значительное влияние на дипломатические выступления, которые после ляоянского погрома несколько изменились.
Поражения, преследовавшие нас в первые шесть месяцев войны, мы объясняли нашей неподготовленностью к внезапно вспыхнувшей войне и недостаточной вследствие этого численностью наших войск, но под Ляояном мы должны были быть уже подготовленными, что же касается до численности наших войск, то в этом отношении мы не только были равны нашему противнику, но даже несколько превосходили его. В этом вполне равном бою мы оказались побежденными, и наш всемирный престиж пошатнулся. Справедливо мнение, что во время войны сражающиеся государства отдают отчет перед лицом всего мира о всей своей предыдущей жизни и деятельности. На этом всемирном экзамене под стенами Ляояна мы провалились, и не потому, что были численно слабы или неготовы, а потому, что в руководители не могли ничего лучшего выбрать как Куропаткина, неспособное и бездарное руководство которого погубило Россию под Ляояном и впоследствии еще хуже под Мукденом. Не понимал Куропаткин дела, когда в течение нескольких лет перед войной управлял военным министерством, и понес за это должное: ведь подготовка войны у него, как военного министра, была целиком в руках, и лежала всецело на его ответственности. Его мирная деятельность и его руководство на войне, несмотря на удивительные подвиги мужества и беззаветного самоотвержения, привели нашу армию к поражению, и много времени надо, и талантливого труда надо, чтобы возродиться к прежнему величию.
Конец II-го тома. /501/